далеко-далеко наше прекрасное.

за окном темнеет. этой зимой будто слишком быстро солнце прячется, будто слишком испуганно уродством людей, всех вокруг, будто слишком страшно видеть смерти и страдания детей божьих, которые вместо совершенства обрели редкостную, вязкую гниль. глеб у окна стоит, моргает медленно, вглядываясь до боли в темноту, где всего пару фонарей светит. там, снаружи, январьский снег, тяжелый холод, там страшно очень. и ему ведь давно не восемь, когда можно боятся темноты и "монстров холода", которые оставляют на старых стеклах узоры красивые. бабушка говорила что это письма мёртвых душ живым, послания и просьбы, угрозы и слёзы на окне. убирает с лица волосы тёмные, выдыхает, падая на стул без сил. на столе графин с водой, почти пустой, баночки с успокоительным, ампулы, что-то ещё медикаментозное, клочки волос из-за нервных срывов. на нём его свитер, его одежда. все что он оставил в их общем доме. парень как-то даже незаметно ушёл, оставил следы своей некогда спокойной жизни. взял лишь почти пустой кошелёк и паспорт в обложке дешевой, которая пахла едкой резиной и была оцарапана настолько, что рисунки уже на видно даже было. на кухне пусто как-то, чисто, да, но пусто. какие-то мелочи на шкафах, наклейки, завядшие цветы в вазе, им наверное уже два месяца. цветы, надо бы полить, росточки вроде пробивались где-то. он не помнит, как-то все слишком обрывисто, нереально, циклично. во дворе мелькают машины, фары оставляют блики на стеклопакетах пыльных, изрисованных маркерами, стекло где-то в рисунках корректором. по полу сквозняк ползет, тянет неприятно, ноги в носках и тапках мерзнут, глеб под себя их поджимает. хочется чтобы дверь открылась. чтобы артём вошел, уложил ладони на шею и плечи, хочется чтобы еë как можно крепче обняли и волосы пушистые взлохматили, под недовольные ругательства и попытки укусить мстительные. в сон тянет. сколько он уже не спит? сколько он пытается дождаться этих шагов тяжёлых, кашля от сигарет дешевых, пищания телефона от сообщений? долго. а ещё парень боится уснуть, боится закрыть глаза и больше не очнуться. многие боялись хоть раз в жизни уснуть, ведь сон как маленькая смерть. но глаза предательски закрываются, веки будто свинцовые, как тут сопротивляться можно? глеб не слышит как та самая дверь, около которой он поселился скрипит протяжно, как прихрамывая на кухню заходит парень, снимая куртку в крови, грязную. он точно такой же, как и одежда его, как и душа, как и мысли. короткий взгляд на стол, на мешки под глазами закрытыми. блядство. шатохин вздыхает, на колени становится, кладет голову на колени в шортах широких домашних, тянет руку к ладошке маленькой глебовским, сцепляя руки сбитые в мясо с его мягкими, с пятнами краски. рисовал, неужели? – открой глаза. быстро. голос грубый, от алкоголя и табака севший на пару делений, пробирающий до самого спинного мозга. парень глаза зелёные раскрывает, моргает неловко, губы облизывая, выдыхая с тяжестью. пальцами одними ощупывает щëки, лицо, плечи. не сон, не видение, не глюк от транков. он похож на грязного оборванца, будто дома у него нет. а он есть, и он у него есть, и кровать мягкая и отдельная полочка в ванной под бальзами для волос кудрявых. но... их нет почти. обстриг, или обстригли, кудряшки эти прекрасные исчезли, как и улыбка отвратная, которая всегда бесила. он ослаб. но все равно на себя дергает парня, пытается затащить на кресло, обнимает и всхлипывает. как же тяжело с ним, со всем этим, как тяжело вообще жить. он, наверное, может шутить про жену солдата, но желание просто закрыть глаза и прижиматься к грязному, откровенно воняющему потом и чем-то тошнотворным бульвару. – я хочу в душ и чаю. ненадолго, не смотри так. я не могу. говорит коротко, фразы будто сплевывает с губ, это настолько отвращением ко всему, к нему, к квартире и самому себе наполнено, удивительно. он не был таким, пока не ушёл. глеб кивает. почему терпит? не знает, давно бы выставил из своей жизни, но сейчас как собачонка метнулся готовить ему чай. помнит все четко, строго, сколько чего и в какой пропорции. артем же смотрит злобно, тяжело, выдыхая через рот, потирая кисти. у него тело все болит, душа ноет, он тут лишний, он в его жизнь снова лезть не должен был, он мог хотя бы для приличия сказать что все кончено, что он уходит и можно не надеется на возвращение? мог, но артем каждый раз молча уходил, бросал одного, забирая кусочки души, раздербанив заново только заживающее сердце, которое забыло про покой и тишину. он не урод, он просто немного устал, как и глеб. он не осознает до конца как больно ему, он не может отпустить эту ниточку, по которой ещё есть надежда вернуться домой, не может заставить себя прекратить раз за разом приползать убитый, пьяный и холодный. а что он может вообще? сам артем бы не ответил, никогда. да никто бы не ответил. дрожащие руки тянут чашку горячую, голубин садится на табурет низкий, сводя колени, обнимая себя за плечи покрепче, выдыхая с дрожью крупной. почему его так убивает эта тишина, почему нет покоя в этом парне, которого так ждал, только разочарование и стресс? – как ты, тём? он смотрит пустыми глазами. почему-то в голове только слово "рыбьи", он будто через его сердце, грудь, голову палит. делает глоток, игнорируя то что в стакане буквально кипяток, глотая пойло сладкое. хочется почему-то орать, громить чистую кухоньку. нельзя, это разобьёт глеба до конца, он же не чудовище. правда? – я в норме. умоляю, не лезь в душу, ты не хочешь знать. ты ведь просто спрашиваешь, чтобы уцепиться, чтобы удержать меня в этом доме, хоть какая-то причина. но ты считаешь что волнуешься и любишь. самому не смешно, глеб? слова стучат в ушах будто шарики стеклянные об пол кафельный. это задевает, хотя ни агрессии, ни злости, просто правда. правда всегда делала больно, правы люди. тон сухой, голос севший, усталый. в нём сквозит похуизм, злость, раздражение и что-то ещё. сочувствие к блондину? вряд ли. он кивает, соглашается с его словами. он хмыкает, чай оставляет на столе, подходя и сев на корточки напротив. укладывает ладони на колени, разводя их, смотрит снизу на него. такой... другой. это не глебов тема, не его мальчишка с кудрями и гитаркой. он целует в голое колени, сжимает икры ладонями, дышит прерывисто. перепады эти страшно, лично для глеба. – зачем я тебе? глушишь боль транками и антидепрессантами, не спишь ночами, когда ел в последний раз? ты боишься, тебе страшно и больно. отпусти, прошу. я хочу бросить все, как бы сердце не просило сохранить эту тонкую ниточку, по которой можно вернуться. я хочу утонуть в этом чертовом дерьме, хочу сьебаться из жизни дорогих для меня людей. ты для меня дорог. даже слишком для обычной суки, которую я цепанул в клубе и которую просил найти мне во время ломки дозу. он говорит долго, или глебу просто так кажется. каждое слово в голове отдается набатом, колоколами церковными, по щекам текут слезы. жалкое зрелище, наверное? артем никогда не любил плачущих людей. неужели он и его никогда не любил. тяжко, пальцы мельком проходятся по бритому черепу, глеб сглатывает. артём исчез куда-то, паника охватывает блондина, будто маленького котёнка без мамы. но в ванной журчит вода, он пока тут и не ушёл. он все понимает ведь. все летит в пизду, все кончено и все равно не склеить эти отношения, чувства, о чем можно говорить сейчас? парень на чай смотрит, на куртку рваную, грязную. а артема ждет теплый ужин, улыбка на заплаканном лице и глаза щенячьи, печальные. он похожа на тех собак, которые жили раньше с ними. — поужинай со мной. в последний раз, поужинай со мной. в последний раз, я отпущу, обещаю. за окном снег только сильнее, бьет в стекло, оставляя ошметки влажные, лампочка мигает изредка, где-то шумит трубопровод. артем молча жует еду, смотрит в тарелку и на бокал дешевого вина из картонных коробок. он улыбается постоянно, молчит, смотря на парня напротив. умело же ты скрываешь боль, малыш. они молчат, все понимают, тут как бы черта их конца. – прости, мелисса. я очень постараюсь больше не портить тебе жизнь. в коридоре он целует глеба в лоб, новую куртку натягивает и набрасывает капюшон, хлопая дверью, пустив холод январьский. он снова не забрал вещей, снова не отдал ключи и он точно придет к нему снова. в сердце щемит, а по щекам влажные дорожки. это когда-нибудь закончится. он будет прежним, он верит.