Покажи мне свои шрамы

      В какой-то момент слова «я тебя ненавижу» зазвучали по-другому.       Эндрю и рад был бы не вспоминать про своего бывшего, но это было невозможно. Он каждый день ловил себя на том, что его действия, или происходящее вокруг, или просто какие-то вещи напоминают ему про Натаниэля. Вот он берет в руки зажигалку, а перед глазами уже рыжий парень, который держит между пальцами дымящуюся сигарету и дышит дымом.       Этот парень никогда по-настоящему не курил.       Или сидя на крыше и перекладывая из руки в руку бутылку водки, Эндрю вдруг слышит шаги. Но теперь это никогда не те знакомые кроссовки по бетону, а просто чужая поступь, заставившая вспомнить, как парень в оранжевой худи садился рядом, свесив ноги в пустоту и отбирал бутылку, не разрешая напиваться в одиночку.       Этот парень никогда не пил без необходимости следить за Эндрю.       Или бесполезный рыжий кот с оборванным ухом, которого, конечно же, притащил домой Натаниэль вместе с еще одним, таким же оборванцем, только белым. И как так вышло, что Эндрю забрал с собой именно этот рыжий комок шерсти? Вероятно, потому что тот постоянно ходил за ним «хвостиком», и его просто невозможно было оставить.       Натаниэль тоже когда-то ходил за Эндрю по пятам, хотя потом признался, что не думал ни о чем таком, просто хотел быть похожим на того, кто к своим двадцати уже стал «правой рукой» Натана Веснински — Балтиморского Мясника, босса мафиозной группировки, промышлявшей наркотиками, а по совместительству отца Натаниэля. Будучи сыном такого человека, Натаниэль ощущал ежедневное давление. Каждый взгляд в его сторону был оценивающим, каждый вопрос подразумевал проверку, и он старался соответствовать тому образу, который подходил ему как наследнику наркоимперии. Хотя на деле Натаниэль был не таким жестким и беспринципным, каким требовалось. Он умел проявлять сострадание, даже когда этого лучше было не делать, и умел любить.       Это и привлекло Эндрю, хотя поначалу он пытался за словами «я тебя ненавижу, Веснински» скрыть свои истинные чувства от них обоих, ведь Натаниэль был чертовски идеальной, но чертовски плохой идеей. По крайней мере, Эндрю думал, что Натаниэль именно таков, пока не столкнулся с его предательством. В какой момент к нему пришло понимание, что жить такой жизнью больше просто нельзя, он не смог бы сказать. Но однажды Эндрю четко осознал, что мечтает совсем о другой жизни со своим парнем, в которой не будет совещаний в кабинете мафиозного босса о поставках, стрельбы, угроз, пыток, вымогательств. Он долго думал, как об этом поговорить с Натаниэлем, но решил, что лучшим вариантом будет просто выложить все как есть. Конечно же, он ждал другой реакции.       Натаниэль не отреагировал никак. Он выслушал его, попросил время подумать, а в следующий раз вернулся в их квартиру только для того, чтобы попрощаться. Отказавшись отвечать на какие-либо вопросы, Натаниэль только повторял, что больше не хочет видеть Эндрю, не хочет быть с ним, и просил свалить из города куда подальше, пока не рассказал обо всем отцу.       Эндрю до этого момента довольно много раз попадал в ситуации, когда его жизни угрожала опасность, когда на его теле практически не оставалось живого места, и никогда ему не было так больно. Но ему больше ничего не оставалось — он свалил. И теперь жил в маленьком городке в оризонской глуши, подрабатывая барменом в единственном на всю округу баре под названием «Слепой жеребчик». Эндрю даже знать не хотел, как ослеп тот жеребчик, в честь которого назвали это место, тем более, было практически очевидно, что тот перебрал с местным пойлом, которое хозяин выдавал за домашнюю настойку по семейному рецепту. Однажды попробовав это, Эндрю чуть не смыл в унитазе все внутренности, и теперь заливал в себя исключительно водку, которая, к сожалению, каждый раз приводила его к мыслям о Натаниэле.       Сменщик Эндрю, единственный, насколько им обоим было известно, гей на весь городок, как-то раз пригласил его выпить, но дело у них так и не зашло дальше дружеской попойки. Роланд тогда со смехом сообщил, что не готов краситься в рыжий даже ради хорошего перепиха, и лучше им остаться друзьями.       — Тем более, — добавил он. — Только друг сможет выдержать твое нытье по поводу того мудака, который бросил тебя.       Кажется, Эндрю тогда чуть не оторвал ему палец, которым Роланд так поучительно потрясал, но друзьями они все-таки стали. Хотя Эндрю больше не говорил с Роландом про Натаниэля. Это было слишком опасно для всех, в том числе для самого Натаниэля, хоть он больше и не нуждался в защите Эндрю.       Возможно, Натаниэль к этому времени уже занял его место рядом с отцом. Возможно, он даже научился курить и пить без повода. Возможно, нашел себе кого-то другого с другим рыжим котом, который ходил за ними по пятам. Возможно…       Звонок в дверь посреди ночи заставил Эндрю подскочить на постели. Давно уже он не просыпался с мыслью, что кто-то пришел убить его, но всегда был начеку. Проверив ножи и пистолет, он подошел к двери и посмотрел в глазок.       — Какого, на хрен, черта? — зашипел он, распахивая дверь перед Натаниэлем, опиравшемся рукой о косяк и выглядевшим так, будто его переехал товарняк. — Что ты здесь делаешь, Веснински?       — Отец хочет убить меня…       Эндрю ненавидел его, но все еще скрывал за этими словами истинные чувства. Он не смог бы оставить Натаниэля за порогом. А потому разрешил войти и выслушал.       — Я знал, что ты больше там не выдержишь. Пришлось согласиться на все его условия, чтобы тебя отпустили и не преследовали, — Натаниэль заметил кота и улыбнулся, хоть это и далось ему с трудом из-за месива, в которое превратили его лицо. — Привет, Сэр, Король Пушочек ждет в переноске в машине.       — Почему ты ко мне приехал? Теперь решил, значит, выследить и привести сюда всю эту шайку?       — Мне больше идти некуда. Прости…       Эндрю метнулся к нему и схватил за горло одной рукой.       — Все, что ты сейчас болтал, правда? — нож, зажатый в другой руке и направленный точно в сердце, не дрожал, ведь это было единственной защитой для сердца самого Эндрю. — Да или нет?       — Да.       Губы Натаниэля были покрыты корками и трескались от напора Эндрю, но никто не возражал.