Я всегда здесь

Зима не щадила Лондон: жестокие метели сорвались на город, как цепные собаки, лёд сжал в тиски мостовые, снег лёг тяжким грузом на плечи Тауэр-бриджа. Гулкий звон Биг Бэна казался похоронно мрачным даже несмотря на приближение Рожественского сочельника. Пока знать радостно сметала с полок плоды индустриализации, нёсшейся сломя голову в многообещающее будущее, нищий люд глодал мёртвый картофель, выкопанный из мёртвой земли, делил мёртвый ломоть хлеба, испечённый из мёртвой муки, пил мёртвый эль и грелся у мёртвого огня. Светлый праздник, на котором все равны. Аминь. Лондон, — этот многомиллионный Левиафан — мог испытывать любого рода потрясения, однако ни одно из них, даже самое чудовищное, не смело нарушать покоя, царившего на 221B Бейкер-стрит. Улица весело галдела, несмотря на поздний час, даже позволяла себе немного покутить (но чинно, сохраняя достоинство) и подшутить над прохожими — порой те падали в сугробы на своём пути. Сквозь плотный шёлк пурги огни в газовых фонарях слабо мерцали, как пленённые звёзды. Потешная суета обычно степенных лондонцев позабавила наблюдавшего за ними из окна Шерлока Холмса, и он закурил. Трубка выдалась крепкой, что надо. Славно, очень славно. В черноте отражения мелькнула хорошенькая женская головка, затейливо увитая светлыми косами — моргнув, детектив вспомнил о своей посетительнице. Мужчина наконец обернулся. Миссис Холидей, одетая в траур, расположилась подле камина в кресле доктора Ватсона, а её шестилетний сынишка Майкл занял крепкий дубовый стул — тот был слишком высок для него, поэтому ноги белокурого курносого мальчишки резво болтались из стороны в сторону, вызывая тихий гнев матери. Пару раз она сделала ему сухое замечание. Майкл не сводил глаз с Шерлока. Невозможно было не заметить, юный гость невероятно волновался: от трепета перед сыщиком он крепко вцепился до белых костяшек в любимого деревянного солдатика, с которым никогда не расставался. Алый мундир контрастно горел на фоне чёрного пиджачка. Цвет трагедии совсем не шёл ребёнку. Огонь сонно хрустел языками, часы щёлкали стаккато, метель хрипло пела в нос. Медленно выдохнув белёсые клубы дыма, Холмс прошёл к своему вольтеровскому светло-зелёному креслу и неспеша в нём утонул. У окна сквозило, поэтому от слева прильнувшего к телу тепла разморило. Пламя манило всё бросить и застыть: никогда не надоедало за ним наблюдать. Тяжесть трубки в руке — центр мира; тот развернулся вокруг неё, как посредственный театр. Миссис Холидей взяла на себя смелость нарушить затянувшееся молчание: — Честно говоря, я ожидала вас увидеть в компании доктора Ватсона. — Доктор Ватсон уехал загород по врачебным делам, поэтому сегодня я принимаю один, — собеседник повернулся к юному мистеру Холидею, хитро улыбнувшись. — Вы смиритесь с моей дурной компанией, молодой человек? Майкл не выдержал, смущённая очаровательная улыбка осветила его лицо. Мать мальчика заметно оттаяла, привстав, ободрительно похлопала дитя по плечу: до этого она была напряжена, как натянутая струна. — Если будет холодно, скажешь мне, ладно? — нежно накрыла она рукой его бледные ладони, а потом пальцем легонько нажала на кончик носа, как на кнопку. — Хорошо, мам. Женщина снова вернулась на место. Не отрывая взгляда от двух примечательных брошей на её платье, Холмс аккуратно подвёл разговор к причине визита. — Примите мои соболезнования, миссис Холидей. Мне жаль, такое горе обрушилось на вашу семью в канун праздников — ушли один за другим, с разницей в… — тут он на секунду задумался, приподняв левую руку в тяжёлом рукаве твидового пиджака. Показал «два», по привычке слегка отогнув указательный палец и мизинец, — в две недели. — Всё верно, мистер Холмс, — посетительница расправила складки юбки, это успокаивало и помогало сосредоточиться. — В начале отец, потом мой брат. Примерно через две недели. Предупредив уже набившее оскомину Холмсу «как?», он указал ладонью на траурные украшения. — Я вижу по блеску металлу, они совсем новые. И, кажется, в начале первую брошь вы носили немного пониже, но потом несколько её подвинули, чтобы добавить вторую, —детектив замер, стал говорить медленнее, тише, вкрадчивее. — Сейчас уже не так часто носят на себе локоны умерших, но вы не спешите расставаться с любимыми, — на глазах клиентки появились слёзы. Плохо дело. Затянулся трубкой. — Рассказывайте. Даже если вам кажется, что я не слушаю, продолжайте говорить. Я весь внимание и к вашим услугам. — Благодарю, мистер Холмс, — кивнула леди в знак признательности. — Мой отец, твой дедушка, Майкл, — последние слова она добавила торопливо, в робкой панике взглянув на сына, — был членом Королевской Академии Художеств. Элджернон Грант. Вам доводилось слышать о нём? — Нет, я не сильно сведущ в искусстве, — холодно отрезал Шерлок. — Жаль, это был выдающийся творец. Перед своей кончиной он много работал над одной картиной, марина. Это… Это… Я даже не могу описать, мистер Холмс, при всём гении моего отца, который сопровождал его с самого раннего детства, при всём его таланте… Это было что-то… Другое. Казалось, волна вот-вот вырвется из холста, обдаст с ног до головы, — взмахнула дама руками от избытка чувств. — Вода на картине, — даже не совсем доделанной— она горела, мистер Холмс! Миссис Холидей ожидала от него хоть какой-то реакции, но джентльмен лишь попыхивал трубкой со скучающим выражением лица. Гостья продолжила: — Как я упомянула ранее, картина не была доделана. Мой отец умер. Полотно его точно околдовало, он не отрывался от работы несмотря на слабость, судороги… — женщина не стала договаривать, подробности были слишком интимными, чтобы обсуждать их даже с таким знатоком своего дела, как Шерлок Холмс. Отец для неё всегда занимал место на невидимом пьедестале, а симптомы неожиданной болезни, что обрушились на пышущего здоровьем старика, как гром среди ясного неба, опошляли его образ, принижали. — Да. Он умер. Очень быстро. Ему резко стало плохо, и он завял где-то дней за десять, — скорбящая остановилась, выудила из своей маленькой изящной сумочки, ушитой бисером, носовой платок и вытерла пару предательских слезинок, пробежавших по щекам. — Мы с братом были разбиты. Отец очень много для нас значил. Признаться… Мы ненавидели ту картину. Для человека такого колоссального ума, как вы, мистер Холмс, должно быть, сказанное мною прозвучит суеверно, но мы с Николасом, то есть моим братом, верили, что она погубила его. Тогда-то… Николас и предложил доделать её и продать. Николас не являлся членом Королевской Академии Художеств, как наш покойный родитель, но он тоже очень преуспевал в изобразительном искусстве, — тень улыбки появилась у неё на лице. — Я любила его пейзажи: в них было много тихой красоты и… душевного спокойствия. Он был моим младшим и самым любимым братом: задумчивый, очень чувствительный, очень восприимчивый, всегда тянулся к прекрасному, отец только его и согласился обучать своему ремеслу из всей своры Грантов. Майкл, — повернулась рассказчица к сыну, взгляд её заплаканных карих глаз был переполнен нежностью, — ты немного похож на своего дядю, ты это знаешь? Ты во многом напоминаешь мне его, сын мой. Мальчик украдкой посмотрел на Холмса: как он отреагирует на это замечание матери? Однако детектив так и оставался безразличен и почти неподвижен: легендарная трубка в руке, сидит, скрестив ноги, нечитаемое выражение лица. Ребёнок будто бы попытался спрятаться за спиной своего бравого игрушечного солдата и незаметно укусил его за плечо — он всё ещё не мог до конца отучиться от привычки брать в рот игрушки. — Николас доделал марину, — продолжила историю леди в трауре, — расплатившись за это ценой своей жизни. Его тоже не стало. Через две недели после смерти отца, как вы и сказали, мистер Холмс, — она замерла, охваченная леденящим ужасом, и шёпотом произнесла. — Картина всё ещё у нас дома. Я заперла её на ключ в кабинете и запретила кому-либо к ней приближаться. Я не знаю, что делать: оставлять её не хочется, но и продавать боязно — мне не нужны новые жертвы, — женщина подалась вперёд. — Что вы об этом думаете, мистер Холмс? Как быть? Поймите, я не столько за себя и за своё здоровье переживаю, сколько за своего сына. Вдруг всему дому грозит опасность? Однако, естественно, меня мучает и другой вопрос: что забрало дорогих мне людей? Прищурившись, Холмс выпустил пару колец дыма. Метель билась в старые чёрные оконные рамы, отчего они уныло скрипели. За весь рассказ мужчина не подал и виду, что озабочен, однако вдруг обронил: — Интересно, — поставил трубку на подставку, расположенную на небольшом кофейном столике. — Вы мудро поступили, миссис Холидей, запретив домашним приближаться к картине. Мне необходимо будет осмотреть её, прежде чем я смогу назвать точную причину смерти мистеров Элджернона Гранта и Николаса Гранта. Конечно, делать я это буду со всеми предосторожностями, не переживайте. Ещё один вопрос: у вашего покойного отца были недоброжелатели? Вы так красноречиво описали гений своего родителя, я не удивился бы наличию соперников или завистников. Миссис Холидей слегка опешила, вжалась в кресло и пугливо подняла плечи чуть ли не до самых ушей. — У моего отца никогда не было врагов, мистер Холмс, не думаю, что это возможно. Все его любили и уважали. — Это мы ещё проверим, — уголок рта невольно дрогнул. — Вас устроит, если я зайду завтра? — Да, я буду вам очень признательна. — Первая половина дня? — Да, в первую половину дня будет возможно, никто вас не потревожит в это время, мистер Холмс, и не станет отвлекать, — нервно порывшись в сумочке, она протянула ему визитную карточку с домашним адресом. — Замечательно. Договорились тогда, миссис Холидей. Я постараюсь сделать со своей стороны всё возможное. Детектив проводил клиентку с её сыном в прихожую: он подал ей висевшую на вешалке шубку, в мехах которой та пряталась от декабрьской стужи. В это же время покинувшая кухню миссис Хадсон помогла юному мистеру Холидею укутаться потеплее — не хватало ему ещё заболеть. Как только дверь за ними закрылась, Холмс неспеша вернулся обратно в гостиную, чуть более захламлённую, чем обычно — мужчина относительно держал себя в руках в плане порядка только под ревностным контролем Ватсона, но стоило доктору уехать загород в имение своей дальней родственницы с ревматизмом, как многочисленные колбы, инструменты и книги заполонили все пустовавшие до этого поверхности. Миссис Хадсон горько жаловалась и причитала, стол к обеду стало совершенно невозможно накрывать — настолько заставлен, что яблоку негде упасть. Шерлок снова устроился в любимом кресле, поёжившись, вытянул ноги поближе к огню, немного сполз ниже по спинке — при посторонней леди так сидеть не принято. Он окинул взглядом гостиную: без соседа лишилась былого уюта, осиротела. 221B на Бейкер-стрит тосковала без доктора Ватсона, пусть и прошло лишь чуть больше двух с половиной недель с его отъезда. Возможно, зима нагнетала: дороги страшно замело, лондонцы оказались более изолированными от внешнего мира, чем обычно. Вздохнув, Холмс надел очки и взял с кофейного столика последнее письмо друга, полученное пару дней назад: тот в нём сообщал, что задержится ещё на неделю, так как хворь «тётушки» (она не являлась Ватсону тётей в прямом кровном родстве, но так двое называли её между собой в разговорах) держит оборону и не собирается отступать без боя. Бегло перечитав записку, детектив бросил её с очками обратно на место, подле коробочки с табаком. Встав, он беспокойно подскочил к окну, но там лишь суетливые незнакомцы спешили домой или в гости. Шерлок медленно повернулся, облокотился на ледяную раму: для него дом — трубка в руке, потрескивающий огонь в камине и либо разделённая с другом безмятежная тишина, либо неторопливый разговор. И, конечно, забавные, брошенные в полу-серьёз замечания миссис Хадсон. Мужчина смешливо фыркнул: домовладелица всегда верила в благоразумие доктора Ватсона чуть больше, чем в здравомыслие Холмса. Вольтеровские кресла казались неживыми без укутанных в халаты курящих джентльменов. Шершавая обложка книги приятно ощущалась в руке. Томик был тоненьким, но занятным. Тени от покачивающегося пламени трепыхались на хрустящих страницах, усыпанных мелкими буквами. Холмс не мог перестать улыбаться: по тексту слишком заметно восхищение Ватсона им. Почти даже детское, если не оскорбительно так сказать. Чистое и искреннее. Детектив посмотрел на хрониста своих приключений: тот с какой-то торжественностью в движениях отпил крепкого чаю с бергамотом из тонкой фарфоровой чашки в цветах. Его волосы светились золотом от одомашненного огня. — Ватсон, буду честен, мне льстит то, как вы меня описываете. Вы в самом деле меня так видите? Шерлок Холмс здесь un сhevalier sans peur et sans reproche, рыцарь без страха и упрёка. Немного ухмыльнувшись, доктор отставил горячий дымящийся чай на столик. Он слегка подвинулся вперёд, поближе к другу, и что-то заговорщическое блеснуло в его голубых глазах. — Я бы не сказал, что так уж и без страха. Детектив зеркально повторил его движение. Подняв вопросительно брови, весь во внимании и нетерпении он шепнул: — И чего же боится, по-вашему, Шерлок Холмс? — Что он совсем один на целом свете. Шерлок вышел из глубокой задумчивости от радостного крика миссис Хадсон, явно находившейся внизу: в прихожей топот тяжёлых ботинок ознаменовал появление позднего гостя. Детектив быстро опустил взгляд в окно: сквозь мельтешение снежинок проглядывались сани, нагруженные до отказа, и знакомая фигура, расплачивающаяся с извозчиком. Холмс в пару стремительных шагов оказался у лестницы, где столкнулся с носильщиком, поднимавшим огромную душистую ель к ним на второй этаж. Запах свежей хвои разбудил 221B. Пушистые лапы не давали проскользнуть на улицу, поэтому пришлось натянуто терпеть медлительность немолодого человека, разворачивавшего красавицу из леса, чтобы дать дорогу. Закашлявшийся с мороза трудяга хотел пронести дерево в гостиную, но мужчина остановил его, рассеянно бросив: — Оставьте здесь, у кухни, дальше мы сами. Джентльмен нетерпеливо сбежал вниз по скрипучим ступеням, прямо как есть, в тёмном костюме, без пальто, и едва не споткнулся об одну из кожаных сумок на полу у порога, прошипев под нос: «Чёрт возьми». Миссис Хадсон, будто назло, заняла вместе с ящиками всё пространство у двери, и Холмсу пришлось, прихватив её за плечи, деликатно отодвинуть в сторону. Как раз, когда он вылетел в рыхлый снегопад, Ватсон прекратил говорить с возницей и повернулся в сторону заждавшейся его квартиры. — Прекрасно! Просто прекрасно! — прокричал детектив сквозь декабрьский вой, раскинув руки в стороны. — Я знал, что вы приедете раньше, чем указали в письме! Доктор в пальто с меховой подкладкой и в многочисленных слоях одежды казался крупнее обычного, поэтому объятия получились почти медвежьими. Посмеявшись, он похлопал друга по спине. Костюм мок. Щёки и нос у Джона горели на морозе. — Неужели? Так уж и знали? — он развернул соседа и поскорее повёл его в дом, чтобы тот не мёрз на свирепой стуже. — Ваше кислое лицо перед отъездом производило самое печальное впечатление! Вы сбежали оттуда! — ощерился Холмс. — Можно и так сказать, — устало вздохнул Ватсон. Миссис Хадсон озабоченно стряхнула снег с плеч детектива: — Мистер Холмс, извольте в этом году устроить свои дела подобным образом, чтобы Рождество вы провели с доктором Ватсоном на Бейкер-стрит, а не как обычно где-то в передряге: посмотрите, какую ёлку он привёз. — Ель поистине королевская, дорогая миссис Хадсон, мне и добавить нечего, — он обратился к соседу, который снова вышел к саням — сугробы скрипели под его ногами. — Друг мой, вам помочь с сумками? — Бога ради, Холмс, пройдите внутрь! Я сам справлюсь! Миссис Хадсон, поднимайтесь наверх, не стойте на ветру! Из-за спины Шерлока выглянул носильщик. — Позвольте, сэр. Шаг в сторону, вплотную к миссис Хадсон. — Прошу. Холмс поднялся наверх вместе с хозяйкой и остановился у прислонённого к стене дерева — без компаньона не хотелось заходить в их общую гостиную. Мужчина ткнулся носом в молодую колючую хвою на кончиках веток — вперемешку с морозом возникал особый аромат. Из далёкого детства, из мира игр, смеха, всезнающего Майкрофта, невероятных открытий и тревожной догадки: с ним что-то не так. Почему-то от окружающих людей отделяет непреодолимая стена. Миссис Хадсон помогла Ватсону выпутаться из его тяжёлой верхней одежды. — Холмс, как продвигаются ваши расследования? Детектив отпустил ветку, и с неё заморосила вода: иней начал таять, почуяв жар камина из комнаты. — Вам понравится. Умер художник, член Королевской Академии. Элджернон Грант. — Ба! Вот так неприятная новость! Я его знаю, Холмс. В прошлом году посещал выставку. — Завтра пойду оценивать его последнюю работу. Не хотите составить мне компанию? — И вы ещё спрашиваете! Холмс, я едва не одурел в эти недели! — Ватсон размотал шарф и повесил его сушиться на вешалку. — Тётушка с ревматизмом — это полбеды, самым большим испытанием оказались её соседки и подруги, которые завалили вопросами о рассказах и о вашем дедуктивном методе, — недовольно стряхнул комья снега с волос. — В гости пытались напроситься. Переступив порог захламлённого салона, Ватсон вдруг замер. Он даже ничего не произнёс, лишь молча перевёл взгляд на Холмса. Тот, побольше набрав воздуха в лёгкие, что-то нечленораздельно прокашлял. Возможно, это было «я уберу», понятное лишь им обоим. Однако стоит отдать должное, не только Шерлок загромождал комнату вещами, которых становилось всё больше и больше с годами — порой Джон тоже вносил лепту. Он был заядлым чтецом: постоянно обновлял свои знания в медицине, других областях науки, очень любил проводить время у огня с очередным романом в руках, выписывал многочисленные журналы. Постепенно книги заполонили их гостиную. В один прекрасный день, встав у камина, Ватсон критично осмотрел полчища бумажных стопок и, нахмурившись, скрестил руки на груди. «Нам нужны новые полки». Холмс, стоявший тогда с ним плечом к плечу, чиркнул спичкой, разжёг трубку и, выдохнув клубы дыма, задумчиво повторил: «Нам нужны новые полки». Вспомнив ситуацию с книгами, доктор про себя усмехнулся. Он остановился в центре залы, окинул взглядом каждый родной угол. Задержался ненадолго на трепыхавшемся пламени. Потом на Холмсе, на миссис Хадсон. — Я дома, — счастливо пробормотал он.