Фрегат "Дырявый": начало

Пролог.

— Эй, ты, рябой! Муха вздрогнул. Надзиратель по ту сторону решетки испытывал его пронзительным взглядом. Где-то под порванной рубашкой екнуло Мухино сердце, было в этих глазах… нечто… — Ты чего оглох, что ли?! Сказано, не положено в камере с посторонними предметами. Он отворил дверь и попытался выхватить из рук парня пожелтевшую фотокарточку. Но грязные пальцы вцепились в нее с силой, тянули обратно. Надзиратель залепил смачную пощечину, повалив Муху на пол. Бандит взвыл. — С-сука!.. — Он одичало схватился за железные прутья. — Верни! — На что надзиратель ударил его плеткой по костяшкам. — Где ж вас берут таких борзых?!.. Муха с кривой ухмылкой сплюнул, обнажая серебряный зуб. — Фрегат «Дырявый», слыхали? — Ну и молодежь пошла, черт возьми, — выругался полицай и швырнул смятую фотографию в камин. — Нет, НЕТ! Из горла Мухи вырвался прокуренный отчаянный крик, когда до боли родное лицо, улыбающееся ему с фотографии, охватило пламя…

Глава 1.

*1880-е* Леша всегда любил Новый год. Он любил наблюдать за тем, как столичная статность Петербурга смягчается атмосферой праздника. Он любил ароматы ледовой ярмарки — от приторной ваты до едких петард. Любил подглядывать через щелочку за императорской ёлкой. Любил и не понимал, почему у некоторых есть все, а других ничего. Ключевое слово «любил», в прошедшем времени… Многих детей в самый начальный период формирования психики ломает что-то, после чего волей-неволей приходится взрослеть. Через силу затыкать внутреннего, рвущегося наружу ребенка, душить и топить его на дно подорванного подсознания… Так и случилось с Лешей. Санкт-Петербург раскрывал свои объятия лишь тем, кто был готов обогатить его казну приличной пачкой наличных. Только привилегированной части Российской Империи он предоставлял все удобства для существования. Остальным же приходилось из кожи вон лезть, дабы заработать на маломальский завтрак. Это вам не романтизированная творцами культурная столица, а суровая действительность, где выживают сильнейшие. Они жили втроём в засаленной каморке — мама, папа и сам мальчик, — в районе, отражающем истинный уровень жизни сего достопочтенного города. Лёша, сколько себя помнил, почти никогда не заставал отца дома. Бывало глубокой ночью, сквозь сон он слышал скрип отворяющейся двери. Это был папа. Он вваливался в комнату, весь замученный и уставший, но, прежде чем лечь, обязательно оставлял Лёше кусочек сахара под подушкой. Да какой это был сахар, в хрустящей бумажной упаковке, блестящий… Крошечная частичка того, иного мира, от которого так далека была Лёшина семья и подобные ей люди. Одно время папа стал подолгу задерживаться перед работой. Он мог просто сидеть в потрепанном кресле, в очередной раз вгрызаясь покрасневшими глазами в замызганный томик какой-то чудной книги «Капитал». Отец очень им дорожил. То было единственным достоянием их ничтожной обители. А Лёшу смешило заглавие. «Ка-пи-тал». Почти как капитан. Ему всегда хотелось стать капитаном, бороздить бескрайние морские просторы на собственном фрегате и руководить командой матросов, сознавая свое величие и свободу.

***

Лёша начал замечать, как отца всё чаще донимает лихорадка. Раньше она лишь незаметно терзала его ослабленную душонку, однако в период особой загруженности на заводе, видимо, решила оторваться во всю убийственную мощь. Папа мог шептать во сне нечленораздельную чушь и дёргаться, словно умирающее животное. Он был болен, мальчик ясно это понимал. Однажды в канун Нового года Лёша вложил свою маленькую ручку в почерневшую жилистую ладонь отца. — Пап, ты такой горячий… — Я простой русский рабочий, сынок, — отвечал тот. — Вены мои набухают, сочатся жаркой кипящей кровью. И пусть эти черти-узурпаторы высосут её всю вместе с моими силами, не выдержат, передохнут… — Отец устремил взгляд куда-то вверх и расплылся в несуразной улыбке. Он явно бредил. — Когда-нибудь, я чувствую, нам удастся свергнуть их жестокую тиранию. Ведь народ — звучит гордо.Тебя ждут великие свершения и счастливое будущее. Попомни моё слово, Алексей. — Папа взъерошил ему волосы и, нахлобучив на голову каракулевую шапочку, направился к выходу. — Виктор, молю, отдохни. Тебе плохо… — Сейчас мне как никогда хорошо, любовь моя, как никогда… — Отец, словно под гипнозом, набросил на плечи пальто и скрылся в дверном проёме.

***

Резкий стук в дверь нарушил тишину глухой каморки. — Лешенька, открой, пожалуйста, — пробормотала мать, не отрываясь от вязания. Лёша вприпрыжку понёсся к двери. «Папа, папа, папа!» — проносилось в мыслях радостное скандирование. Наконец они будут вместе, впереди Новый год и, он был уверен, настоящее счастье! Однако вместо спокойной, несколько грустной отцовской улыбки над порогом возвышался хорошо сбитый стан неизвестного мужчины с накрученными усами. Он окинул хилую фигурку мальчика презрительно оценочным взглядом. — Пошёл прочь, щенок. Чего встал как истукан, — бросил он и отогнал Лёшу сильным хлопком по лопаткам. — Виктор, родненький! Заходи скорее, не стой на. — Мама осеклась. — Осмелюсь осведомиться, Антонина Тарасова? Майор Гаврилов, пятый отдел, — сухо сказал мужчина, одарив её неискренним поклоном. — По данным очевидцев Н-ого завода ваш супруг Виктор Степанович Тарасов весь рабочий день бормотал несусветицу про единение народа и свержение императора. Мы не могли оставить сие безобразие без внимания и незамедлительно отправили его на допрос, в ходе которого, скажу вам прямо, Виктор был просто невминяем. В конечном итоге его горячность привела к летальному исходу. Соболезнуем. — Майор всучил застывшей женщине комок смятых вещей. Лёша видел, как задрожали мамины обветренные руки. — О, Господи, за что, за что!.. — иступленно шептала она, устремив заплаканные глаза на потолок. — Святейший майор, прошу вас, позвольте нам проводить Виктора в последний путь… — Вы из ума выжили?! — вскрикнул Гаврилов. — Этот безумец потенциально опасен для общественности! Вы хоть слыхали, какие идеи он собирался продвигать в массы?! Представьте только, что после этого начнет вытворять молодежь! Нет, нет и ещё раз нет! Таким место исключительно в крематории. — Но он. он ведь тоже. человек… — Милочка моя, вспомните 1825. Тысячи таких человеков высыпали на площадь, возомнив себя «спасителями отчизны», и к чему это привело? Власть в руках народа порождает анархию. Бунтарей неприменно нужно изолировать, дабы избежать дальнейших беспорядков и упадка нации. Уж мы-то, поверьте, сможем выбить у них дурь, набранную у запад… — Папу убили узурпаторы?.. — подал Лёша несмелый голосок. Он точно знал, кто-то намеренно помог ему умереть… Полицейский ошалело уставился на мальчика. — Н-не. не слушайте его, мальчонка услыхал слово, а значения и не знает, — слабо оправдывалась мать. — Ишь чего понабрался! Следите за своим спиногрызом, а не то светит ему кадетский корпус. Там его научат уму-разуму. — Гаврилов прокашлялся и с наигранным почтением выдавил: — Честь имею, — и скрылся за дверью. Стоило стихнуть тяжёлым шагам, мать упала на колени и зарыдала навзрыд. А Лёша стоял, сверля пустоту остекленевшими глазенками. Именно в тот момент надломилась хрупкая, ещё не застывшая оболочка неокрепшего сердца. Он явственно знал, что такое смерть. «Это как… меланхолический сон, в который проваливаешься незаметно и безболезненно. Но.засыпаешь уже навсегда, » — утверждала мама. Ложь. Наглейшая ложь. Отец умирал в агонии, сражённый жаром и ударами начальства. Мальчик даже не сомневался, что его избивали на допросе. Он нервно улыбнулся краешком губ, как же это похоже на его начальников. В один из дней они ворвались в каморку, долго орали, а после изъяли у отца честно заработанные деньги. И ушли. Лёше они сразу не понравились, как не понравился и этот майор. Узурпаторская порода… Мальчик сжал кулачки. С самого детства ему внушили, что слезы — прерогатива женского пола. После этого все проявления чувств, а соответственно мимолетной слабости, стали ему противны. Он просто не мог, не смел подорвать свой авторитет у матери. Теперь, как никак, Лёша занял в семье должность мужчины. Довольно несвойственные шестилетнему ребёнку суждения, верно? Лёша с силой впился ногтями в ладони, стараясь заглушить душевную боль физической. «Дурак, дурак, дурак… — стучался в прошлое его нынешний здравый смысл. — Нелепая детская привычка, переросшая в нечто ужасающее». Мальчик подошёл к матери и положил ей ручку на голову. Её аккуратный пучок растрепался и взмок от волнения, образовав несуразное облако. Мама продолжала бормотать, уткнувшись лицом в свой передник. И Лёша чётко слышал слово, что повторяла она, как молитву, жалостливую и отчаянную… «Витя, Витя… ох, мой дорогой Виктор…» Ей сейчас тяжело, даже тяжелее, чем мальчику. Поэтому он хотел казаться как можно мужественнее и взрослее, чтобы мама поняла, на него можно положиться. Время непременно всё выправит. По крайней мере, Лёша по-детски наивно на это надеялся. Он поднял с пола ком отцовских вещей, от них несло куревом и жженым пластиком, Лёша вдохнул этот запах полной грудью. Вроде дико, но так… по-родному. И, одурманенный табаком и переживаниями, он упал в обморок, совершенно не желая принимать тот факт, что отныне Новый год никогда не будет прежним.