мясо по-французски.

Не закончится снег. Город занесет по самые крыши многоэтажек и биться огни будут сквозь лед, не пламень, через закрытые, тяжелые, приваленные двери. И тесно в стенах квартиры, где лезут обои. Громко, дребезжит холодильник перегруженный гнилью продуктов намешанных в одно огромное блюдо, кричат дети, их множество и множество ног у них. Бегут в замкнутом коридоре уже которое утро и которую ночь не смыкаются глаза из-за их желаний. Рисует карандаш на стенах фрески неизвестному мужчине. Многоножки просят у него подарки за хороший год. Но многоножки врут. Михаил просыпается. Вновь и вновь, спустя каждое мгновение. Смотрит на календарь, но цифра не меняется. Часы не идут, не хотят. Сели батарейки и батареи не греют, холод гуляет под костями. Мужчина дрожит. Чужие, почти теплые руки сжимаются на спине. Нечем дышать. Не за чем. Времени нет, пространство черное, но снег за окном падает слишком яркими белыми хлопьями. Ослепляющей паутиной. Он путается в ней, в одеяле, не слыша дыхания и шагов, бредет в узком проходе. Горло склеилось, из живота поднимается не рвота, но нечто живое. Михаил глотает. Календарь не меняет чисел даже на кухне. Прошел год, хотя по ощущениям больше. Не изменилось ничего, лишь омуты под синевой глаз залегли сильнее и белые волосы стали отдавать сединой. Теперь труднее дышать, начал больше действовать градус (в любом его проявлении) и сильнее бьет по ушам собственная жизнь. И праздники больше похожи на цепь, чем на ее отсутствие. Кому же написать письмо, чтобы получить подарок. Ведь Дедушка не сильно любит взрослых своих внуков. Вода горькая. Вместо мышц сено, единственная иголка воткнулась промеж глаз, перекрывая взгляд. И огоньки гуляют перед взором, хотя может это гирлянда. Замыкается, горит своими алыми цветами, так больно, так долго. Бесконечный танец раздражения. Михаил выдыхает такой же черный и холодный воздух как и тот, что витает вокруг. У них много дел. Нужно совершенное наигранное веселье создать, тонны собачьего корма представить как высокую кухню и подарки обернуть в бумагу, красным бантом перевязав, затянув, пока не задохнется в коробке плюшевый котенок. У них много дел, но утро не наступает и он не двигается с места. Тридцать первое стоит с битой в дверях. Нападай же, ну. Мужчина открывает глаза. Неужели до этого он ходил лишь в собственной голове? Она сидит за столом, по телевизору все те же советские фильмы. Черно-белые фильмы, черно-белая жена, черно-белые дети под столом. День все тот же. Время сдвинулось с места. Она говорит. Улыбается. А снег все идет и идет, затопит совсем и не выбраться, не переплыть. Мутная картинка мира и семьи. Им весело. И он пытается быть счастлив за них. Нет, он правда счастлив за них. Только уголки рта пришиты иглой с ярко красной нитью. Нож лежит в руке так хорошо, так удобно, словно именно там и должен находится. Михаил режет что-то, кого-то, жаль не видно лица, монотонность клокочет в ушах. Стук металла о пластик и хруст, чавканье, журчание сплетаются в новогоднюю мелодию. Ноги подыгрывают такт, пока на периферии поют многоногие дети его. «Спой им свою версию, ну спой». Стол завален помоями. Он сделал их своими руками. Трет глаза, чтоб сошла пелена. И все же гниет еда на столе, запах ядовитый, зеленый, густой. Руками собрать и в окно, но ручка намертво заела, примерзла. Остатки кожи на ней в итоге краснеют, руки яркие-яркие, жгучие-жгучие, жестокие-жестокие. Больно сжимаются кулаки и вдыхается воздух горячий от мороза. Снежинки застроили сугробы и в легких. Дети тянут его к столу, к елке, в глазах черти пляшут и свет от лампы. Она в платье, красивом, текучем по телу как кровь по венам. Ком в горле от вида сформировался, а может это рука из желудка поднимается, лезет. Глаза на выкате, дрожь по телу. Он бык, кольцо в носу зацепилось за ограду. Михаил падает разбитой вазой со стола. Сколько времени у них осталось, сколько он готов выделить на театр одного (пяти) актера. Телевизор кричит свои праздные речи, льются реки и возгласы. Кто-то жив за окном, кто-то смотрит в него. Мужчина поворачивается, натыкаясь на взгляд ненавистный. Огромное око внутри, прямо под сердцем. Так вот что рвота толкает. Моргает оно, ресницы о ребра трутся. Смешно так и она вместе с ним смеется. «Смотри, да они же ненастоящие!» - Милый, передай, пожалуйста, нож. Рокочет снаружи чудовище в облике Санта-Клауса, Деда Мороза и тысячи лик лживого духа. Михаил точит лезвие, по горлу ее ведет. Оно как замерзшее масло, но красное-красное, липкое такое. Сладкое. И крики их красные, и глаза его красные, и гирлянда, и Кремль, и небо, и снег. Руки рвут изнутри, выползают, жуют чьи-то челюсти, но не праздничный стол. Он когда-то полюбил ее за лицо красивое, но знать бы изначально, что настоящая красота в черепе обглоданном и страхе в застывших детских лицах. «Какой чудесный праздник, какое волшебство!» - Милый, передай, пожалуйста, нож. Голос ее грому подобен, тьма расступается. Дом в синеве утопает, куда подевались остатки ненависти сформированной. Утащили руки вороватые, да обратно в желудок затолкнули. До следующего года. - Подожди, я его наточу.