И на душе тепло

Зима 1942-ого года. Первая зима в оккупации. Смоленск зябко поёжился и с горечью подумал, что ещё одну такую войну он вряд ли переживёт: как бы не была прекрасна Гамаюн на его гербе, сам Алексей из пепла восставать не умел. А снег всё сыпал и сыпал с неба, и не было понятно, пытается ли он своей белизной показать, что всё ещё можно исправить, как начать с белого листа, или собирается похоронить под собой небольшой партизанский отряд прямо здесь в лесу. Почему-то уверенно увеличивающиеся сугробы и хриплый кашель одного из партизан настойчиво склоняли Смольного ко второму варианту, что не вселяло оптимизма. — Если мы не вернёмся до темноты, сгинем здесь, — доверительно поделился с Алексеем стоявший совсем близко молодой парнишка. Смоленск вяло усмехнулся этому замечанию, но сил и желания отвечать не было, он лишь прошёлся взглядом по лицу юноши. Совсем мальчонка ещё, может даже школы закончить не успел. Сравнив парня с крохой Сафоново, Алексей почувствовал, как сжалось сердце. Это было так неправильно — видеть детей с оружием. — Там кто-то идёт! — неожиданно воскликнул кто-то. На него тут же шикнули, но было уже поздно: неприятель обратил внимание на голос и заметил их. Отряд тут же, не сговариваясь, рванул в противоположную сторону, как только было возможно быстро преодолевая глубокие сугробы. Сзади мгновенно послышалась немецкая речь, громкие приказы остановиться и выстрелы. Алексей, отбежав совсем немного, резко развернулся и, выхватив винтовку, прицелился в пулемётчика, когда почувствовал, как рядом остановился ещё кто-то. Смоленск закусил губу, чтобы не сбить концентрацию. Хотелось крикнуть этому человеку, чтобы уходил и не рисковал, но сначала он собирался подстрелить пулемётчика, представляющего самую большую опасность для отряда. Выровняв дыхание и прицелившись с учётом довольно сильного ветра, на выдохе Смоленск нажал на курок. Его выстрел раздался одновременно со звонким вскриком. Резко опустив винтовку, Смольный обернулся. На землю медленно сползал тот самый мальчишка с пулей в груди. У Алексея было чувство, будто его с размаху ударили прикладом по макушке, иначе он не мог понять, откуда в голове такой звон, будто там что-то разбилось, что-то доброе и трепетное. Смоленск присел перед парнем, и тот отчаянно вцепился в его гимнастёрку, вымазывая пальцы в крови — Алексей и не заметил, что его тоже успели ранить. Впрочем, это были пустяки. Ему ничего не будет от этой раны. Ему даже не больно. Потому что болело кое-что другое и гораздо, гораздо сильнее. — Илья, — сорвалось с его губ, когда он прижал юношу к себе. Он не хотел признаваться в этом, но на самом деле запоминал имена всех бойцов, с которыми только пересекался. Просто не мог их не помнить. Мальчонка улыбнулся. — Внимая ужасам войны, — тихо прохрипел он, слабо хлопая старшего по руке. Смоленску хотелось взвыть. Ещё вчера они все вместе читали стихи Некрасова, узнав, что у капитана завалялся сборник. Было весело, тепло и уютно. Илье тогда очень понравилось это стихотворение, и под его напором они повторили его несколько раз. — При каждой новой жертве боя, — продолжил Смоленск, отчаянно желая пролить хоть одну слезинку, но не в силах предать улыбку парнишки. — Скажите маме, что я её люблю, — тихо попросил юноша, а потом его глаза, сверкнув этой непосредственной детской простотой в последний раз, закатились. — Скажу, — всё-таки пуская скупую горькую слезу, пообещал Алексей мёртвому телу на своих руках. Мягкое касание заставило Смоленск встрепенуться и оглянуться кругом. Он был в парке, не в лесу. Метель едва не превратила его в сидящего на лавке снеговика и, видимо, проходивший мимо мальчонка лет пяти, забеспокоился о странном дяденьке. — У вас всё хорошо? — склонив головку набок, спросил малыш, не убирая ладошки в варежке с чужой коленки. — Да, конечно, — выдавив из себя более менее приемлимую улыбку, поспешил ответить Смольный, разглядывая мальчика. Может его сознание играло с ним какую-то странную шутку, но он помнил лица всех, кто погибал на его руках, и этот мальчик был до трепета похож на того самого Илью, которого Алексей только что вспоминал. — Вы так замёрзнете, — покачал головкой мальчик и начал смахивать снег с колен Смоленска, чем вызвал искренний смешок города. — Не волнуйся, не замёрзну, — уже более добродушно ответил Алексей. Мальчик с интересом посмотрел на него так, будто хотел понять, как такое возможно, чем вызвал ещё один приглушённый ладонью смешок Смоленска. — Алёша, нам домой пора! — раздался неожиданно недовольный женский крик. Алёша ойкнул, округлив глазки, и судорожно замотал головкой, чтобы понять, где его мама. Обнаружив женскую фигуру, вышедшую из магазина, он обернулся обратно к Смольному. — Беги, — кивнул ему Смоленск, одаривая на прощание тёплой улыбкой. Мальчик подарил такую же в ответ и поспешил к маме. Провожая ребёнка взглядом, Алексей чувствовал, как счастлив тому, что сейчас мирное время, и дети не должны носить оружие и бояться за свои жизни на каждом шагу. Тогда, в далёком 1942-ом году не один Илья вот так вот погиб на его руках, и Смоленск искренне не хотел повторения. В тот раз неприятель, видимо решив, что выбил из строя обоих, переключился на уже почти скрывшийся в поступающих сумерках партизанский отряд, и Алексей ещё долго сидел над телом погибшего юноши, прежде чем смог оставить его. Смерть — это ужасно. И даже тысяча лет жизни не смогла примирить его с нею. Сейчас же он тепло улыбался вслед улыбающему мальчику, отчего-то точно зная, что может перенести все эти незначительные неприятности с ужасными метелями, ложными тревогами и прочим. А ещё Алёше Смольному тоже пора домой.