За час до

— Сколько ещё? — Двенадцать часов. Два до нового года, двенадцать до начала и тринадцать до запуска. Одна минута за час. Час за вечность. Последняя ночь растягивала время, превращая его в липкую тягучую патоку, словно давая возможность передумать, отступить, поддаться первобытному и вполне естественному человеческому страху. Но Диппер не боялся смерти. За этот год она стала доброй подругой, что шла с ним рука об руку, нежно обнимала по ночам и шептала на ухо утешения. Они обоюдно полюбили друг друга, превратившись в единое целое. Будет это конец, начало, вечная тьма – ничего не имело значение. Осознание своей смертности просто стало чем-то привычным и логичным. Всех нас она ждет, кого-то раньше, кого-то позже, но она однозначно не должна быть причиной отступать и зарываться в песок. Старая маленькая квартира на окраине города – последнее убежище, где они сидели на полу, на старом матрасе, касаясь коленками друг друга. Бескрайняя вселенная, нет, весь огромный мир сжался до размеров комнаты с ободранными обоями и старым продувающим окном. Вся жизнь стала монотонными действиями и долгим растянувшимся ожиданием чего-то важного, почти грандиозного. Когда-то они так ждали Рождества, подарков на День Рождения или поездки в развлекательный центр в выходной день. Сейчас они так ждали Судного дня. Часы показывали одиннадцать-десять. Диппер тер ладони друг от друга в попытках согреться, Билл нервно курил сигарету за сигаретой, пачку за пачкой. Обычно раздражающийся на дым Диппер абсолютно спокойно реагировал на окружающие его серые клубы. Запах напоминал о временах, когда они жили в большой светлой студии на Лонг-Айленде. Вокруг были разбросаны книги, одежда, а из старого проигрывателя негромко играл джаз. Билл часто ходил босиком, восторженно что-то рассказывая и энергично жестикулируя. А Диппер заворожённо слушал, не в силах отвести взгляд. Тогда все только начиналось, и он совершенно не знал, что его ждет. — А если бы знал, то ушел? — не раз спрашивал его Билл. — Ещё тогда. — Нет, не ушел. Он отвечал быстро, даже не раздумывая. Вопрос казался глупостью и абсурдом. Его судьба – быть здесь и нести на себе эту ношу. Дипперу нравилось думать о фатальности всего и вся. Кто-то рожден для того, чтобы строить дома и рожать детей, другие — чтобы выступать на трибунах и заряжать людей энергией, а он для того, чтобы сделать свое дело и уйти. Рискнуть всем и раствориться в вечности. Лучше прожить один яркий миг, но не изменять своей судьбе. Быть честным от начала и до конца. — Нет, не хотел. — Что? — внезапно подал голос Билл. Диппер не заметил, как сказал последние слова вслух. В комнате становилось холоднее и, казалось, за мутными разводами на стекле пошел снег. Но нет, не белый, как из рождественской рекламы, а серый, похожий на пепел. Как бывает в неблагополучных индустриальных районах. Перед глазами снова всплыл их Дом. Большое светлое помещение, панорамные окна, минимум мебели. Все что они делают – это разговаривают, курят и трахаются. Он уже давно забыл, какой сейчас день, а о времени суток напоминало лишь то темное, то светлое небо. Тогда все было заполнено Биллом и именно он привел его сюда. Диппер впитывал его слова, как губка, живо и эмоционально реагируя, по-юношески радикально готовясь действовать. Потом пройдет ещё несколько лет, прежде чем их мир расширится, а потом снова сожмется до размеров комнаты. Внезапно он видит всех и всё – свою сестру, родителей, друзей, дом в Калифорнии, где зимой дождливо и влажно, почти никогда не идет снег. Тогда все было по-другому, он был другим. Сейчас он видит того Диппера совсем маленьким. Такой умный мальчик, переполненный мечтами и амбициями, который едет учиться в большой город, а встречается с миром полного равнодушия и коммерции. Всё, во что он верил, растоптали и уничтожили. Превратили в пыль. Пока не появился Билл и не спас его. Внутри что-то надломилось и стало нестерпимо больно. Согнувшись пополам, Диппер коснулся лбом деревянного пола и зарыдал. Громко, буквально крича. Поза, как при молитве. Она делала человека маленьким, готового просить и сделать все угодно. Только Диппер не молился, он кричал, скребя ногтями по отсыревшим доскам. Его тошнило от всего. От людей, города, страны, государства, планеты, вселенной. Его переполняла ненависть, которая выжигала все внутри. Он хотел стать оружием и пропустить ненависть через себя, преобразовать во что-то огромное и глобальное, уничтожающее. Подобная мысль делает хорошо, и он внезапно начинает смеяться. Сначала тихо. Всего два нервных смешка, а потом все громче, чаще, задыхаясь. Но поможет ли? Может, всё было зря? — Ты ненормальный, — слышит он голос Билла, а потом его что-то подхватывает и заставляет посмотреть вверх. — Ненормальный. Губы сухие, надкусанные, из них течет кровь. Как давно они не целовались? Месяц, два? Казалось, ожидание выжгло в нем какую-либо любовь. Задание превратило в машину-робота. А сейчас оболочка надломилась, и его прорвало. Ему нужно было заполнить одиночество и пустоту. Почувствовать, что он не один даже в столь критический момент. Диппер тянется к чужому теплу, жадно хватая Билла и притягивая к себе. Поцелуй долгий, рваный, жадный. Ему хочется почувствовать Билла, как тогда, слишком близко. Руки спускаются с плеч на спину, залезают под жёсткий свитер и касаются горячей кожи. — Не надо, Сосенка… Слово из прошлого. Как он раньше раздражался и бесился на Билла, когда он называл его так, а сейчас ему стало тепло. Так тепло, как в этих бешеных объятиях, что ощущались абсолютно фрагментарно. Вот он прижимает Билла к себе, утыкается носом куда-то в шею и скользит пальцами по коже, а вот его отталкивают, и он уже на расстоянии вытянутой руки, ощущает чужую ладонь у себя на груди. — Хватит. Успокойся. Голос холодный и чужой. Диппер застыл в растерянности, щёки все еще холодные и влажные от слез. — Ты помнишь, о чем мы говорили? «Отбрось телесность. Стань идеей и иди до конца». Эти слова стали мантрой, и уже год они повторяли ее как молитву, иногда вслух, сливая голоса, а иногда про себя, перед самым сном, когда город погружался во тьму. И Дипперу даже помогало. В какой-то момент его тело стало просто телом, сосудом, которым он управлял и который вел его к главному, важному. Особенно этому способствовал Билл, который с каждым месяцем все больше погружался в себя, отдаляясь, и для которого каждое прикосновение вдруг стало болезненно неприятным. Но в какой-то момент всё рвется, рушится, и хочется обычного человеческого тепла. Перед глазами снова Дом, книги, кровать со взбитыми простынями. Внутри заныло, будто кто-то потянул за ниточку, задевая внутренние органы. Хочу. Хочу. Хочу. Шаг вперед, Диппер протянул руку, но пальцы схватили лишь воздух. — Соберись, — холодно сказал Билл. — Осталось совсем чуть-чуть. Он сдерживается? Неужели нельзя позволить себе слабость хотя бы сейчас? Диппер снова рухнул, не на матрас, а на пол. Доски холодят спину, но сил двигаться не было. Все стало до тупого безразлично. Он смотрит в темное окно, где вдали горят глаза-окна соседних многоэтажек. Билл Сайфер – оратор. Билл Сайфер – человек-идея. Именно поэтому, когда они встретились, Диппер решил для себя, что пойдет за ним. Раньше у него не было ничего, совсем ничего, а потом появилась целая вселенная. Ему хотелось гореть вместе с ним и впитывать все то, что тот пропускал через себя. Билл позволил ему приблизиться настолько, насколько можно было, а потом снова оттолкнул, оставив Диппера одержимо привязанного и влюбленного. — Вот увидишь, завтра все будет светиться, — говорит Билл завороженно. — Ты понимаешь, Сосенка? Всё получится. Наша мечта. Идея. Всё будет светиться. Диппер слушает и не понимает, почему вдруг снова осознает настолько ясно. Он мог принять страшное, но не одиночество. — Я боюсь уходить один. — Всем нам придётся. Мы приходим и уходим исключительно одни. Никого с нами не будет, ни сейчас, ни завтра, ни через пятьдесят лет. Но он отрицательно мотает головой. Ему до ужаса хочется сжать руку Билла и попросить его немного побыть рядом, но Сайфер начинает снова говорить, спутанно, громко, эмоционально. Он говорит потоком слов, повторяя всё то, что Диппер слышал миллионы раз, но это не действует, ему просто хочется взять его за руку и держать. Крепко-крепко. — Ты меня не слушаешь, — шипит Билл, поддаваясь вперед. — Я вижу тебя насквозь. Неожиданно Диппер ухмыляется. — А я тебя. — Много на себя берёшь. — Именно поэтому я здесь. На часах без пяти двенадцать, где-то уже начали запускать фейерверки. Вдруг Диппер понимает, что у каждого из них была своя идея, своя одержимость и причина быть здесь. Она не совпадала буквально ни в чем, но дороги неожиданно перехлестнулись и свели их вместе. Судьба. Дорога. Путь. Вместе. Город затрясло, и в небо взлетело множество фейерверков. Грохотом они разрывались в небе, сотрясая все вокруг. — Да, именно поэтому ты здесь, Сосенка, — и внезапно Диппер чувствует на своем плече его пальцы. Цепко и отчаянно они сжимают его. Сколько всего он в себе подавил? За их совместное время Диппер не раз видел его в минуты слабости, живого и тоже влюбленного. И даже сейчас Билл отталкивал его не потому, что не хочет, а потому что не может. Любовь – слабость. Любви не место там, где ты отдаешь всё. Завтра с рассветом они выйдут из дома, а потом всё. Конец. Или, возможно, начало чего-то нового. И Диппер не верил, что каждый будет по одному. Они были вместе с самого начала, их дороги сплелись, чтобы они вместе завтра оказались на главной площади. Не просто так. Была судьба, решение и вот. Вместе. Снова взрыв. Громкий-громкий, но уже совсем далеко. Впереди была ещё целая ночь.