сдаётся мне, что это любовь до гроба

— антон, ну что ты там копаешься, ну? — без раздражения, но всё же ворчит арсений. — пойдём смотреть скорее! а антон копается на кухне, пытаясь хоть немного отодвинуть необратимое. вот, нужно ещё чуть-чуть времени, совсем чуть-чуть, правда, и он смирится, осмелеет, выйдет с кухни, перестав бессмысленно поправлять посуду на подносе, усядется рядом с арсением на диван и ткнет пробел на ноутбуке, включая новогодний выпуск «контактов». он весь день от этого бегает — и почему арсу приспичило глянуть новые контакты именно тридцать первого? почему не раньше и не позже? почему сейчас, когда новогоднего настроения выше крыши, и поднимать его таким способом нет необходимости?.. шастун — хороший ведущий, но так и не научился затыкаться, когда это нужно. шастун — хороший друг, но не умеет им быть в ущерб себе. и шастун — не самый лучший партнёр, а здесь не находится ни одного «но» в оправдание. арсений ведь любит его, так сильно любит, он за ним и в огонь, и в воду, и в игру на концерте с двух разных концов сцены, и антон никак не может понять, чем заслужил его. плюхаясь на диван возле арса, антон строит саму весёлость и непринуждённость, но непроизвольно вытирает вспотевшие ладони о домашние штаны в чёрно-красную клетку. арсений устраивается под боком, скрестив руки на груди, — тёплый, уютный, родной. он может сколько угодно сучиться и выпендриваться на сцене и перед камерами, но дома он совершенно ручной: охотно принимает короткие поцелуи в затылок, ластится к руке, когда антон чешет за ухом, и сексу предпочитает долгие-долгие объятия в густом молчании. антон жмёт «плэй» и устраивает ладонь на его плече, прижимая к себе крепче. антон выпадает из просмотра на первой же секунде. арсений на семнадцатой секунде издаёт умилённый звук: — даже в тизер запихнули твоё «мы звоним арсению попову». — не могли не, — отстранённо отзывается шастун и целует его в висок. ещё даже не наступил тот самый «момент икс», а он уже извиняется. благо арсений не замечает, блестящими смесью восхищения и любви глазами глядя в экран — на антона, конечно. одиннадцатая минута — первый удар; антон уже смотрел выпуск, уже тысячу и один раз пожалел, что открыл рот на эту тему, что не замял её так, как умеет, что вообще снимается в «контактах». — и победить нужно честно. ты прошлый новогодний выпуск с арсом же смотрел? — да смотрел, конечно, это некрасиво… — во-первых, да, он пакет, блять, выебов с собой принёс… — антон на экране принимается кривляться и передразнивать. — «щас я позвоню, задам не тот вопрос, а ответ мне дадут на тот…» эта дурацкая шутка вышла рефлекторно — а арсений рефлекторно меркнет и едва слышно вздыхает, но делает вид, что ему искренне смешно, и он принимает это замечание как справедливое. что точно некрасиво — антоново двуличие. сам на тех съёмках, год назад, светился пуще лампочки, смотрел на арсения своим взглядом влюблённо-щенячьим, поддерживал весь этот разгон с завуалированными ответами, смеялся полудохлой чайкой, а теперь оказывается, что арс на тот выпуск пакет выебов принёс, играл нечестно и вёл себя неправильно. — подожди секунду. арс сам ставит на паузу и уходит на кухню, долго-долго шебуршит там, его нет минут пять точно. шаст знает — это он чтобы не срываться и не портить им обоим настроение, арсений так перезагружается, по-быстрому подчищая оперативную память. когда возвращается — говорит, «спина затекла», этой нелепой отмазкой объясняя, почему садится дальше и больше не позволяет обнять себя за плечо. шастун смотрит беспомощно исподлобья на его профиль побитой собакой, но арсению уже неинтересно — он снова смеётся и улыбается, быстро включившись в выпуск на том моменте, где речь уже не о нём. антону стыдно, а стыд — материя липкая и густая: выпуск длится час, они посмотрели чуть больше половины, а кажется, будто за окном новогодняя ночь перетекает в новогоднее утро. — давай позвоним какому-нибудь просто актёру. — просто актёру? — да. — есть у нас, — антон значительно приподнимает брови в смеси надменной издёвки и пренебрежения — это очередная «безобидная» шутка и очередной укол арсению в сердце, — один знакомый актёр… за камерой смеётся съёмочная группа, арсений улыбается тоже — антон видит, какая эта улыбка кривая и болезненная, как её давить приходится. арс держится молодцом, он вообще всегда держится лучше остальных, что бы ни случилось, и никакая он не истеричка, никакая не королева драмы, как о нём думают фанаты. арсений — солнце, он горит всегда и светит всем, он один не жалеет своего тепла и раздаривает его благодарным друзьям и публике. и неблагодарным партнёрам тоже — на антона уходит львиная доля этого тепла, и он этого совершенно точно не заслуживает. — давай… ладно, давай позвоним арсу. — арсу? — не, ну смотри, всё сходится: он актёр, он старый, — антон согласно кивает, по привычке жуя губы. и его глуповатая моська замирает именно в этом движении — арс жмёт пробел. арсений не любит, когда его называют старым — шастун помнит, как часто арсений загонялся в начале их отношений, плакал даже, приплетая и своё опоздание по части самореализации, и их разницу в возрасте в восемь лет, и всё на свете. ещё больше арсений не любит пренебрежение к своему роду деятельности. шастун знает, что арс скручивается в бараний рог и морской узел — иногда одновременно, — ради того, чтобы играть в кино, ради того, чтобы не дать своей мечте погаснуть. — антон, я не понимаю. может, я как-то отстал от трендов в юморе, может, я и правда уже старый слишком, — он говорит спокойно, без надрыва, и антон думает — лучше бы он вскочил с места, накричал, кинул бы в него пару подушек, даже, может быть, пощёчину залепил. злость — понятная. отчаяние — вообще нет. — но я не понимаю, почему от оскорблений в чью-то сторону должно быть смешно. — сюш… — я устал, антон. я очень устал, — принимаясь прокручивать кольцо-печатку, продолжает арсений, игнорируя ласковое обращение. — дима, серёжа — кто угодно, хоть весь мир, я могу стерпеть, могу мимо ушей пропустить, но ты… от тебя — больно. ты знаешь, что я стараюсь, что я делаю максимум, ты видел, как мне хреново после проваленных кастингов. ты знаешь, что мои тридцать восемь — это кость в горле, я безумно боюсь стареть, а в тридцать восемь ты уже не взрослеешь — именно стареешь. и ты знаешь, как сильно я люблю тебя, но почему-то каждый раз я получаю с твоей стороны откровенный стёб в лицо и за глаза. антон снова пытается, снова открывает рот, чтобы вклиниться в паузу, но арс прерывает выставленной ладонью: — я не закончил. я поддерживаю тебя во всём, я так радуюсь, когда ты выпускаешь что-то новое, я рекламирую твои проекты, потому что я считаю, что они заслуживают внимания, и их должно увидеть как можно больше людей. я под тебя стелюсь везде — на сцене, перед камерами, на моторах, да просто в жизни… я всегда тебя защищаю и стараюсь выставить в лучшем свете. да даже… не веришь мне — у серёги спроси, он от меня только и слышит, когда речь о тебе заходит, какой ты потрясающий. потому что я тебя люблю, антон, очень сильно люблю, я никого так не любил. ты говоришь, что любишь меня тоже — и в таком случае мне непонятно, почему твоя любовь выражается в подъёбах и язвах. шастун кусает губы и молчит — долго, вперившись взглядом в свои руки без колец — он их дома не носит, — перебирает пальцами, то и дело задевая на среднем злосчастный заусенец ногтем. арсений терпеливо ждёт ответа, думает, антон с мыслями собирается — а у антона в голове звенящая тишина, переполненная стыдом и злостью на самого себя. — я не хотел, арс, — звучит жалко и тихо. — ты никогда не хочешь, но почему-то каждый раз повторяешь одну и ту же ошибку. поднять взгляд на попова было худшим решением — его колотит слегка; в глазах — полное разочарование, несравнимое с тем, которое было в глазах у матери, когда она нашла у своего пятнадцатилетнего сына сигареты; брови надломлены то ли отчаянно, то ли на грани со злостью. антону хочется под землю провалиться: это его работа, это он постарался, это он арсения разбил. — тебе ещё есть, что сказать? — спрашивает без раздражения и сучести — правда просто спрашивает. — не думаю, — выдыхает шастун после небольшой паузы. — ладно. арсений поднимается с дивана, расправляет пижамные штаны и уходит в спальню, тихо прикрывая за собой дверь. никаких скандалов и раздолбанной посуды — только наболевшие обиды в звенящей тишине, подсвеченные мягким аквамариновым светом гирлянды на окне — попов выбирал, — и метафорические осколки самого арсения — хрупкой фарфоровой куклы, которую антон должен был оберегать и за которую должен был драться до крови. таких, как арсений, нужно не то что любить — боготворить. такие, как арсений, заслуживают всего самого лучшего взамен на тот свет, который дарят другим. да что уж — таких, как арсений, просто не существует больше. из спальни арс выныривает всё таким же подавленным и задумчивым, но переодетым в уличную одежду. антон не задаёт глупых вопросов, молча плетётся за ним в прихожую, неловко опирается плечом на скат проходной арки и бессмысленно смотрит за тем, как арсений шнурует высокие зимние ботинки. — зачем только в москву приехал… — бубнит он в воротник тёплой куртки, и у него в голосе — болезненная усталость. — ко мне, — тупо отзывается шастун, и арс поднимает голову, глядя так, словно думал, что не сказал этого вслух. — арс, я… — потом, — обрывает попов, выпрямляясь и одёргивая пуховик. — мне нужно подумать. подумать о том, стоит ли продолжать эти отношения? подумать о том, готов ли он дать ещё один шанс — тот самый «один» из миллиона? подумать о том, не жаль ли ему потраченных лет? подумать о том, как его угораздило влюбиться в такого идиота? антон понятия не имеет — обо всем вместе или о чем-то одном, — но не уточняет и ни на что не надеется. если арсений через пару дней позвонит по фейстайму не для того, чтобы зацеловать его через камеру, а чтобы расстаться, антон поймёт и примет. он слишком любит арсения, чтобы не понять и не принять. — с наступающим, антон, — говорит арс бесцветно и даже не оборачивается, открывая дверь своим ключом. — и тебя с наступающим, арс, — шастун невольно зеркалит и интонацию, и даже сам голос — недаром зрители шутят, что у них один на двоих не только гардероб. в двенадцать ночи арсений не слышит боя курантов, находясь где-то посередине между москвой и петербургом. он бросает сиротливый взгляд на наручные часы и выдавливает полупрофессиональную улыбку: как новый год встретишь, так его и проведешь. последние пять лет он и так провел в сапсанах — теперь, может быть, если верить присказке, вылезать из них не будет. «я люблю тебя больше всего на свете, арс. не буду говорить, что «не представляешь» — нет, ты как раз представляешь, и я никогда не встречал людей, которые умеют любить так, как ты. прости меня за все мои слова и действия, которые делали тебе больно. пожалуйста, знай, что я не со зла, и я на самом деле так не думаю. ты потрясающий, арс. актёр, юморист, да просто человек. я счастлив, что мне повезло полюбить именно тебя, и вдвойне повезло, что ты полюбил меня тоже. я обещаю, в новом году и во всех последующих я больше не скажу ничего, что может тебя обидеть, и буду следить за языком. ты для меня важнее и ценнее имиджа и амплуа, и спасибо тебе, что заставил меня это понять. да вообще за всё спасибо, на самом деле. арс, я так тебя люблю, я уже давно не представляю себя ни с кем, кроме тебя. ты… знаешь, я смотрю на тебя когда, я понимаю, что мне больше ничего не нужно, что весь мой мир сосредоточен в тебе. ты, блин, просто амур тужур. с новым годом, и, ну, как там пелось? «гори, гори, моя звезда», всё такое. я люблю тебя». 00:02 «с новым годом, антон. я люблю тебя, и ты знаешь, насколько сильно. «ни одного пути грешной души в зиме, без тебя смысла нет, без тебя жизни нет», раз уж мы цитируем пиццу. амур тужур)» 00:03