Как Ливиус III искал своё счастье

Его сделали вручную. Долгое время он, уже готовый, стоял в тесной, пыльной, тёмной подсобке. Днём или ночью приходил к нему его создатель, Бартоломео Кристофори, что-нибудь мелкое чинил, настраивал или красил, ласково гладил крышку своего творения и уходил. А потом, в один прекрасный день вместе с Бартоломео пришли человек десять рабочих и выкатили его на улицу. Весь день его красили, чистили, настраивали, покрывали лаком… Вечером зажгли много красивых огней. Вместе с Бартоломео пришёл окружённый множественный свитой человек. Он придирчиво осмотрел рояль, сказал что-то вполголоса, отдал Бартоломео несколько сумочек с деньгами и велел переместить рояль к себе. Так во дворце принца Флоренции Фердинандо Медичи появился новый инструмент. Итак. Посреди огромного зала оркестра стоял он. Большой, чёрный, лакированный, рояль по праву занимал самое почётное место. На этом рояле стал играть лучший придворный пианист Серж Вильгельм Семуэль Себастиан Сильве. Он с первых дней породнился с новым инструментом и даже дал ему имя – Ливиус III. Почему именно III? Вероятно, и сам Серж вряд ли ответил бы на такой вопрос. Рояль приходил в детский восторг всякий раз, когда Серж, подняв крышку и погладив клавиши, с мягкой улыбкой говорил: - Ну, что, любезный Ливиус? Покажем этим скрипачам и виолончелистам настоящую музыку? После этого риторического вопроса пальцы Сержа начинали бегать по клавишам. Вообще, Ливиус уделял внимание только его пальцам – мягким, внимательным, полупрозрачным и хрупким, будто фарфор. Ничто больше не важно. Часы тикали. Много времени Серж ничем не отличался от других людей. Но со временем появилось в нём что-то болезненное. Однако ни странная прихрамывающая походка пианиста, ни его хриплый голос, всё чаще стихающий на нет, ни бескровное белое лицо, на котором никогда не появлялся даже намёк на румянец, ни привычка постоянно кашлять кровью в белый кружевной платок не притягивали к себе внимания. Серж и Ливиус звучали вдвоём не один год. Их чувственная, глубокая виртуозная музыка пленяла всех. Даже кошка принца, своенравная и вредная Виолетта, заслышав музыку, бежала в залу оркестра, ловким движением вспрыгивала на рояль, сворачивалась клубочком около подставки для нот и могла так лежать долго, по нескольку часов. И эта мирная идиллия притупляла взгляд и людям, и инструментам. Мало кто придавал значение тому, что Серж всё чаще судорожным движением выдёргивал из кармана свой кружевной платок. А пальцы пианиста с каждым днём становились всё прозрачнее… И вот, свершилось. С первой встречи прошло 14 лет 6 месяцев и 2 дня. Первый раз Серж не пришёл утром протереть своего трёхногого друга от пыли и тщательно обмазать толстым слоем лака. Ливиус пытался прочёсть что-нибудь в других инструментах, но они хранили тягостное молчание. Так же, как и пришедшие слуги, которые зачем-то заменили бордовые ковры и шторы на чёрные. Время тянулось мучительно медленно. Никто не прикасался к инструментам. Кроме слуг, люди не посещали залу. Но Виолетта снова улеглась на крышке рояля и долго лежала, мурлыча что-то на своём, кошачьем. Чуть больше месяца Виолетта ежедневно приходила в залу и в глубоком одиночестве лежала на крышке рояля. Потом вернули бордовые ковры и шторы, зазвучала музыка. Веселью не предавался только Ливиус. Что-то оборвалось внутри него, что-то безвозвратно от него ускользнуло. Эта непонятная, необоснованная грусть не покидала его. Место Сержа занял Иоганн Вернер Контргрейх. Или Шарманщик, как его называл Ливиус. Он так небрежно стучал по клавишам! К тому же, он не разговаривал с Ливиусом и даже не назвал его по имени. Вопиющее безобразие! Шарманщик (между прочим, весьма справедливая кличка) бренчал на рояле три месяца ровно. А потом рояль такого издевательства не выдержал. Он сошёл с ума. Он не попадал в ноты, и ни один мастер не мог настроить его. Он стонал и кричал всякий раз, когда кто-нибудь осмеливался прикоснуться к клавиатуре, или вообще молчал, ни на что не реагируя. Лишь лёгкий влетевший в здание ветерок время от времени извлекал из чёрной утробы чистые, печальные звуки. Только некоторые виртуозы-пианисты могли слепить из нестройной какофонии звуков что-то напоминающее мелодию. Мастера подходили потом к принцу и говорили, что рояль разочаровался в исполнителях – только гений сможет вернуть его былое великолепие. Принц при дворе гениев не держал, да и звучали все эти вещи очень странно. (Ничего себе - роялю нужен гений!) Гораздо легче просто покрутить пальцем у виска и сдать инструмент куда-нибудь… куда-нибудь подальше. «Куда-нибудь подальше» - это в мастерскую придворного столяра Николаса. На запчасти. Столяр Николас распилить инструмент не смог. Долго ходил вокруг него с пилой, примеривался, щурился… и поймал себя на том, что любуется. Ведь не мог же такой предмет возникнуть из ниоткуда! Какой-то другой столяр, причём очень искусный (а, может, и несколько столяров) вырезал и обрабатывал каждую дугу, каждый сантиметр витиеватых украшений, потом шлифовал, покрывал лаком, натирал до блеска… нельзя вот так просто пустить на дрова весь этот титанический труд. Нельзя! Совесть не даёт. Так и стоял посреди комнаты Ливиус, от низкого потолка и неуюта ставший ещё больше, мощнее и величественнее. Однажды посреди ночи Николас проснулся от грохота. Столяр встал, осторожными шагами приблизился к эпицентру шума – комнате, где стоял рояль – и замер у двери. Его смертельно больная пятилетняя дочь Софи двигала стул, нагромождённый стопками чертежей, к роялю. Закончив это трудное для неё дело, Софи взобралась на свой пьедестал и нерешительно коснулась клавиш. Ливиус ответил ей чистым, тихим звуком. Девочка радостно хлопнула несколько раз в ладоши, пожевала бескровные губы и уже решительнее коснулась мягкими, невинными пальчиками клавиатуры. Рояль тягуче запел идеально чистую ля-бемоль. Маленькие, тоненькие пальчики засуетились, наугад выбирая ноты. Рояль послушно извлекал из своей тёмной утробы напевные, мягкие, как бархат, звуки. Внезапно Николас почувствовал чьё-то дыхание у своей шеи. Жена обвила его плечи руками и затихла. С тех пор сначала по двору, а потом и по всей стране поползли слухи о волшебном рояле, который звучит только под рукой святого или избранного. Когда малышка умерла, рояль снова замолчал. Пьяный с горя Николас объяснил ему, почему весь дом завешен чёрными тканями. Напившись, Николас набуянил, наломал дров, и его выгнали со двора. Некоторое время столяр мыкался туда-сюда по городу, но почему-то нигде не мог устроиться. Чтобы хоть как-то свести концы с концами, он продал рояль. Так начались скитания Ливиуса III. Рояль переходил из рук в руки, от хозяина к хозяину. Вместе с продавцами и покупателями он путешествовал. Ливиус несколько раз переплывал океан, трижды попал в руки пиратов, жил с туземцами, которые поклонялись ему, как божеству; повидал Пруссию, Австрию, Италию, Испанию, Грецию, Британию, Америку. Во время этих путешествий многие пытались приручить Ливиуса, но он по-прежнему стонал и кричал, стоило смертным только прикоснуться к клавишам. Некоторым детям удавалось извлечь чистые звуки, но стоило подойти взрослому, и Ливиус снова начинал капризничать. В этих скитаниях туда-сюда по всему земному шару прошло много времени. Пёстрые города, их шум и людность, бездарность пианистов и томное, глубокое ночное небо… это всё навечно врезалось в память Ливиуса. Итак, в конце XVIII века Ливиус III очутился в России. Совершенно неожиданно его увезли в Сибирь, к сосланному туда барону Петру Павловичу Вельяминову. Барон играл кое-как, да и только на скрипке, а вот десятилетний сын его, Митрофан Петрович, делал в области музыки огромные успехи. Пётр Павлович нарадоваться не мог. Он час или два в день, отложив все свои дела и задачи, смотрел, как коротенькие, до смешного пухленькие детские пальчики бегают по клавиатуре, как покачиваются в такт музыке плечи и как сжимаются от усердия розовые губки. В эти минуты маленький шалопай Митрофанушка преображался, становился взрослее, серьёзнее и будто чуть-чуть взлетал над миром. Под его руками, послушный, гудел и пел рояль. Шло время. Митрофан вырос, похоронил отца, женился. Жена родила ему сына Мишу. Ливиус смотрел на часы. Он уже однажды видел эту странную тикающую машину. Машину, ворующую время. Так он окрестил часы. Всё потому, что люди, смотря на часы, постоянно восклицали: - Ох, как мало времени! Или: - Совсем уже нет времени. Всё, я пойду. Или: - Вы отняли у меня так много времени, месье Вельяминов! Ливиус смотрел на часы. Смотрел и проклинал эту адскую машину, которая уже столько раз отнимала у него спокойную жизнь и счастье. Но проклятия его часов не достигали. Время шло. Сменился царь. Новый самодержец Российский реабилитировал род Вильяминовых. Взрослый уже Михаил на радостях подарил царю своё наследственное чудо – рояль. Царь охотой к музыке не страдал, а даже если и приходилось играть, то он брал скрипку или флейту. Но всё равно приказал поставить Ливиуса III в главной гостиной своей резиденции в городе Заозёрске. Всё-таки предмет старинный, красивый, к тому же европейское производство – вещь, которой можно и похвастаться перед гостями. Близился страшный год. В гостиной, где стоял рояль, в углу, тикали часы. Тикали денно и нощно, отсчитывая, воруя у Вечности секунды, что отделяли мимолётное «сейчас» от очередного рокового потрясения. Близился страшный 1917 год. Тикали часы. Императорские дворцы разворовывали. Не все и не везде, но от некоторых не осталось и руин. Пала жертвой гнева народа и резиденция в Заозёрске. Сначала её разворовали. Всё, что бунтовщики не могли унести – сжигали. В стены и окна кидали камнями, пока богатый дворец не стал убогим, потрескавшимся сараем. Штукатурка с него осыпалась, на окаймляющих стены дорожках лежали горки пыли, засохшей краски и битого кирпича. Повсюду валялись осколки. Часы в гостиной тоже сломали. Все три стрелки безжизненно повисли, указуя на цифру 6. Стекло потрескалось, а циферблат из начищенного белого превратился в грязно-серый. К роялю никто не посмел прикоснуться. Так и стоял он, чёрный, величественный. Старел среди разгрома. Прошло несколько дней. Свора нищих уволокла куда-то Ливиуса III, чтобы продать, но ни один зажиточный помещик не согласился взять рояль из императорского дворца. Рояль остался в трущобах. Часы не надоедали ему больше своим видом, но он всё равно слышал спокойное, размеренное постукивание стрелок. Тикающий звук доносился сверху, будто с неба, а налетающий временами дождь, стуча по крышке рояля, вторил этому ритму. Время шло. …Рано утром Ливиус встречал рассвет. В трущобах он мог только любоваться солнцем и сменяющей его луной. И это превратилось в настолько естественное занятие, будто оно продолжается не несколько лет, а несколько веков. Но в то утро привычная мирная идиллия разбилась вдребезги. Заглушая мерный стук часов, расчертив небо, над Ливиусом прокатилась странная грохочущая птица. На землю из её чрева упало что-то тяжёлое. Вместе с волной песка в воздух взметнулись острые куски металла. Раздался взрыв. Война шла в Заозёрск. Из ниоткуда медленно и тяжело поползли грузные, уродливые машины грязного цвета. Рядом с машинами бежали люди в серой форме. Они что-то кричали. Их крик, который скорее назывался собачьим лаем, чем человеческой речью, быстро затухал в рёве странных машин. Наступали немецкие войска. Город боролся отчаянно. Ливиус сутками слышал грохот и крики. День и ночь сновали туда-сюда чьи-то тени. В первый и, на счастье, в последний раз Ливиус терпел этот отчаянный вопль разрушенного мира и раздавленных жизней. Даже стук часов лучше этого. В конце концов зазвучал победный марш. Люди в серой униформе весь день распевали песни на своём лающем языке. А уже ближе к вечеру небольшая группка таких «завоевателей» подошла к Ливиусу. Один мужчина, явный лидер, сказал что-то своим товарищам. Те заулыбались и закивали. От этих «людей» сильно тянуло спиртом и перегаром. Ливиус очень негативно смотрел на то, что эти жалкие смертные вытворяли. Он бы послал их туда, откуда они притащились, но он не владел их лающим языком, а они – его музыкальным. Увы! А жалкие смертные, между тем, подтащили к роялю какой-то ящик. Тот самый лидер уселся на этот импровизированный стул, поднял крышку и провёл шершавыми, грязными пальцами по клавиатуре. Это было просто противно. Даже в самом элементарном физическом смысле, не говоря уже о том, что этот жалкий негодяй просто не достиг того высокого гениального просвещения, чтобы по праву прикоснуться к этим клавишам. Ибо к ним уже прикасался гений. Ливиус вырвал из своей утробы низкий, фальшивый звук, подобный по громкости раскату грома. Человек недоумённо отдёрнул руки, но музыкальная угроза прошла мимо него. В ответ на следующее касание рояль вскрикнул, протяжно застонал, взяв ноту где-то между «до» и «до-диез». Человек выкрикнул что-то. Судя по интонации – ругань. И снова попытался наиграть какую-то мелодию. Ливиус, едва не опережая прикосновения, запищал отрывисто и резко. Человек сказал что-то резко и раздражённо, встал, с грохотом водрузил крышку на место и ушёл, увлекая за собой товарищей. Ливиус некоторое время напряжённо и немного испуганно вслушивался в тишину, слишком немую и бесповоротно безмолвную. Не тикали стрелки, и это странное, непостижимое чувство полного одиночества укутало своей тёмной шалью затихший рояль. Эти люди в сером просто невыносимы! Вскоре снова начали стучать часы. Время пошло дальше, допуская пока мародёрство и наглость «людей» в сером. …Это случилось совершенно неожиданно. В одно прекрасное, тихое утро позднего августа произошло это. Жук. Большой, коричневый, с масляным отливом на хитиновых крыльях, он всполз на Ливиуса и… начал его есть. Вот так вот просто и совершенно невозмутимо. А через несколько часов пошёл дождь. Мощный, настойчивый, он просочился в самое сердце рояля – к туго натянутым струнам и оббитым бархатом молоточкам. Ливиус содрогнулся. Долгое время хранивший его лак трескался. Дождь смывал понемногу отдельные куски этой защиты, и они послушно съезжали с боков рояля в грязь. Судьба оставила его на съедение жукам, чтобы в один прекрасный день он, Ливиус III, созданный руками величайших мастеров Италии, звучавший некогда в королевском дворце, видевший океаны, горы, леса и страны, - Музыка, заключённая в дерево, - сгнил окончательно и рассыпался. А часы над ним тикали, тикали… Они смотрели с высоты на своего старого трёхногого друга и мягко улыбались, храня свою особую тайну. Время шло. В один прекрасный день людей в сером выгнали из города. Жители распевали победные песни. Незаконное господство грубых тиранов окончилось. Ливиус начинал гнить. То есть рассудок начинал, а корпус пока держался. Пока. Как в тумане, мимо проходили люди с их мелкими проблемами, бурные, непрекращающиеся события, года. Какое-то неведомое науке, неизученное ещё насекомое грызло изнутри Музыку, которая металась внутри внезапно такого маленького рояля и с каждым днём всё громче стонала. Между тем среди людей Ливиус обрёл популярность. О нём много говорили. Рояль просто оброс сказками, легендами и суевериями. А мальчишки были бы просто недостойны называться мальчишками, если бы в один прекрасный день не собрали свою шумную ораву и не полезли бы эти наиинтереснейшие слухи проверять. …Серёжа учился в музыкальной школе по классу фортепиано. Не гений и не идиот, учился он неплохо. Бабушка его, Софья Николавна, по-детски радовалась успехам своего внука. То, что Серёжа стал чаще гулять в заброшенной части города, вызывало у неё плохое предчувствие. Но пока она ограничивалась только косыми взглядами и недовольным тоном, а в перспективе… А вот Ливиус наоборот. Маленький энергичный Серёжа очень быстро завоевал расположение рояля. Мальчик даже пытался играть на нём, но влага и время сделали совё преступное дело – вся настройка сбилась, и Ливиус не мог уже чисто звучать. Очень скоро рояль встретился и с доброй Софьей Николавной. Бабушка решительно заявила, что оставлять такое произведение искусства на улице – чистой воды преступление. Несмотря на возраст, юркая и расторопная бабуля нашла грузчиков, которые взялись (не за «спасибо», конечно) перенести рояль почти через весь город в дом к Софье Николавне. В течение двух дней Ливиуса приводили в порядок – вызвали мастера, настроили, почистили, покрыли лаком… Итак, четырёхсотлетние похождения Ливиуса III кончились 26 августа 2013 года. Рояль поселился у пригороде старого Заозёрска, в гостиной уютного двухэтажного дома. Там он встретился с великолепным белым роялем Люси, которой в то время исполнилось только 30 лет – совсем ещё малышка. На этих титанах Музыки дуэтом играли Серёжа и Софья Николавна. Их окружали книги и картины. Время от времени на крышку Ливиуса запрыгивала белая кошка Вайолет, которая не сливалась с Люси только благодаря чёрному кончику хвоста. Часов в гостиной не было. А в сердце Ливиуса что-то ворочалось. То есть там всегда ворочалась Музыка - ей начертано там жить, - но сейчас появилось ещё что-то. Иногда, когда Софья Николавна оставляла на ночь открытыми окна в гостиную, это что-то получало власть. Оно извлекало из тьмы прошедших времён и потрясений знакомые образы. Вот Бартоломео покрывает лаком своё творение; вот Серж ласково улыбается роялю, и в глазах пианиста читается вызов скрипачам – попробуйте, заставьте ваши скрипочки звучать лучше, чем Ливиус III! Вот маленькая Софи смешно болтает ногами на высоком стуле и радостно хлопает в ладоши. Потом эти очень странные туземцы, которые возлагали на рояль большие пальмовые листья и что-то пели. Очень неожиданная Россия, Сибирь. Разворованный императорский дворец. Сломанные часы… Всё это не зря. Всё это найдёт свои отголоски. Возможно, не скоро. Возможно, даже не в этом тысячелетии. Но все страдания, молчаливым свидетелем которых невольно стал Ливиус (да, впрочем, и любые страдания), не канули в Лету. Не могли они исчезнуть бесследно. Не в этом мире. Что-то большое, тёплое ворочается в груди Ливиуса. Это – Память. Память и Осознание того, что всё не просто так. Пусть оно сидит внутри рояля рядом с Музыкой. Возможно, так она зазвучит ещё краше.