Бойтесь своих желаний

Юра жил в общежитии, учился в университете, встречался с девушкой и, в общем, ничем не отличался от бесчисленного множества таких же, как и он, обыкновенных студентов. От университета до общежития Юра ходил дворами. Сворачивая с крупной московской улицы, он петлял между гаражами и старыми трёхэтажными домиками, обходил кладбище и подходил к общежитию. Дорога – минут двадцать. Но именно в эти двадцать минут с Юрой происходили всякие неприятности. Юра не мог упрекнуть свою судьбу в невезении, скорее судьба могла упрекать Юру в том, что он ищет приключений. Петляя дворами, Юра неминуемо сворачивал за угол Гаражной и Старой Окольной улиц. На этом углу стоял большой, старый нежилой дом. Своим фасадом он выходил на Гаражную, а идущий из университета Юра всегда сворачивал со Старой Окольной. Дом встречал студента уныло: на Старую Окольную он выходил множеством окон, из которых только два ещё не заколотили прежние жильцы. Эти два окна, как два глаза какого-то сказочного существа, внимательно следили за Юрой, стоило ему только появиться на Старой Окольной. Вот возле этого старого дома и стерегли Юру всякие неприятности. Первая такая неприятность произошла тогда, когда Юра только открыл этот короткий маршрут дворами. Стоял ясный осенний полдень. Юра шёл в общежитие из Музея Архитектуры, который располагался неподалёку от университета. Поскольку в воскресенье Юра никуда не торопился, он свернул во дворы, чтобы пройтись по новому пути, лучше его изучить и потом не пропустить в спешке какой-нибудь поворот. Дойдя до дома, который располагался на углу Гаражной и Старой Окольной, Юра остановился. Этот дом он тогда ещё ни разу не рассматривал внимательно и пристально. Как любой уважающий себя студент-архитектор, Юра взялся определять, сколько лет дому, в каком стиле он выполнен, сколько ремонтов перенёс и так далее. Но стоило Юре подойти ближе к ограде, которая плотной железной стеной обступала участок вокруг здания, как с той стороны забора послышалось ворчание. Из большой бреши между прутьями забора высунулась страшная, лохматая голова. Примерно такая, какой описывают голову лешего и прочей мохнатой нечисти в сказках. Чёрные, смешанные с грязью клоки отросшей шерсти свисали с боков головы. Два маленьких жёлтых глазка свирепо блестели, следя за Юрой. В ярко-красной разинутой пасти сверкали клыки. Животное вылезло из-за забора. Оно смотрело на Юру с уровня его пояса и, скалясь, угрожающе рычало. При этом чёрная, выгоревшая шерсть на его холке чуть шевелилась. Животное било себя хвостом по бокам, рёбра его ходили ходуном; мощные, густо обросшие шерстью лапы скребли длинными когтями землю. О том, что здесь, во дворах, старых улицах Москвы, водится много бродячих собак, Юру одногруппники предупредили. Но о том, что эти бродячие собаки могут тому же Юре хребет переломить, почему-то не сказали. Животное со свирепым лаем бросилось на Юру. Студент сначала пытался убегать, но пёс мощными прыжками настигал его. Тогда Юра остановился, хотя всё его существо вопило гласом велиим о глупости поступка, и бросил собаке свою булочку с мясом. Животное тут же остановилось, обнюхало брошенное ему угощение и в два укуса поглотило его. Справившись с булочкой, пёс (Юра уже окрестил его Тобиком, хотя уменьшительно-ласкательная кличка этому монстру не подходила совершенно) подошёл к Юре и обнюхал его руки, но человек больше ничего съестного ему не дал. Впредь, сокращая путь дворами, Юра всегда брал с собой сосиску или булочку с мясом – умилостивлять своего Тобика. В общежитие Юра вернулся постаревшим лет на десять. Соседи по комнате, Лёха и Витёк, порекомендовали ему хорошо поспать, успев, однако, отшутиться, что у Юры вид как у дядюшки Ау из старого советского мультика. Юра на шутку не ответил. Следующая серьёзная неприятность произошла ранним ноябрём. Стоял жуткий гололёд, а снег лежал только кое-где скромненьким слоем в несколько сантиметров. По такой погоде только на коньках и кататься, а Юра двигался из общежития в университет. Свой путь он проделывал ласточками, пируэтами, поклонами и прочими излишествами балета на льду. На злополучном углу Гаражной и Старой Окольной он столкнулся с кем-то из местных жителей, миловидным мужчиной лет пятидесяти-пятидесяти пяти, в шубе мехом наружу и шапке набекрень. Сбив друг друга, они поехали вниз (от Старой Окольной до главных улиц Москвы дорога шла с горы). По пути они сбили ещё несколько человек и не вылетели на магистраль под машины только потому, что всем скопом врезались в какой-то грузовичок. Юра, который в кутерьме беспорядочно двигающихся тел каким-то магическим образом оказался впереди, пострадал больше всех. Он первым встретился с колесом грузовика и тесно прижался к нему из-за давки сзади, которая происходила от элементарных законов инерции. Очнулся Юра в чужой квартире. Над ним стоял тот самый мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти, которого Юра сбил первым. Он по счастливой случайности работал врачом, но по средам, как и в тот день, брал выходной, что и позволило ему стать участником организованного Юрой массового ДТП. С помощью участливых прохожих доктор принёс Юру в свою квартиру и привёл в сознание. Врача звали Василием Андреевичем. Он, поздоровавшись с Юрой и представившись, подробно описал пришедшее и успокоил Юру, сказав, что всё обошлось и без милиции. Юра вскочил с дивана, на котором лежал, и скороговоркой объяснил, что опаздывает в университет. Василий Андреевич строго оборвал студента и велел ему сидеть на месте. Во-первых, в университет он и так уже не успеет. Во-вторых, Василий Андреевич диагностировал у Юры лёгкое сотрясение мозга, поэтому Юре нужно отлежаться. Юра смог отвязаться от этого врача только через три часа. И ещё примерно столько же ему понадобилось, чтобы сменить гнев декана на милость. Много ещё подобного происходило на углу Гаражной и Старой Окольной, возле дома с забитыми окнами. Юра даже завёл специальную тетрадь, в которую записывал все происшествия. Как-то Юра возвращался из университета. Поздний вечер раннего мая не радовал погодой: собирался дождь, дул промозглый, ещё зимний ветер. В переулках он метался, выл и скрежетал. А Юра с утра сказал Лёхе, что он закалённый, и пошёл в университет без куртки. И поэтому несчастный студент теперь не защищён от холода. Ещё двойка в зачётке, злой декан (гроза всего факультета, между прочим, и не зря – выслушивать его трёхчасовые нотации для любого становилось настоящей пыткой, как правило, после первых двух-трёх предложений). А двойка – это отсутствие стипендии, взятые в долг у друзей деньги и шуточки от этих самых друзей в проценты. Небо покрывалось тёмными, низкими грозовыми тучами. Ветер, неизвестно где успевающий разогнаться, яростно пинал Юру со всех сторон. Холод прокрадывался под лёгкую рубашку, пальцы немели на морозе. В голове что-то стучало – вероятно, закалка кончилась. Иммунитет-то у Юры один, а микробов, вон, полная улица. Юру била крупная дрожь. Заболеть ещё не хватало. На знакомом углу из-за угла вылез ворчливый Тобик. Юра кинул ему булку с мясом, ещё державшую в себе тепло университетского буфета. Дом в сумерках мрачно темнел. Юра подошёл вплотную к ограде, провел рукой по холодному железному пруту… И тут же, вскрикнув, отшатнулся. По ладони вниз текла тонкая струйка крови. Местами рваная рана пересекала всю ладонь и большой палец, и только холод не давал крови залить всю руку. Юра поднял взгляд на дом. Он всё так же темнел. В его незаколоченных окнах плясали последние лучи уже опустившегося за горизонт солнца. Неравномерный свет придавал дому лукавое выражение, будто тот зло щурился, ухмылялся, глядя Юру. Юра сделал ещё шаг назад и вперемешку с небогатыми ругательствами, в основном почерпнутыми из более богатых лексиконов соседей по общежитию, произнёс: - Я тебя ненавижу. Ненавижу. Ненавижу и этот дом, и этот угол, и этого пса. Пропади всё это пропадом! Выругавшись, Юра побрёл дальше. Ветер громко завывал в тупиках и словно плакал о чём-то. Заморосил быстрый, майский дождик. Несколько раз громыхнул вдалеке гром. …На следующее утро погода установилась тихая и ясная. Немного прохладный воздух будто светился изнутри, насквозь пронизанный солнцем. Юра шёл в университет рано, чтобы обсудить с преподавателем способы исправления своей двойки. Он насвистывал что-то бравурное и весёлое. Но вот он подошёл к злополучному углу Гаражной и Старой Окольной и… о, ужас! Дома не было. Юра остановился в растерянности. Вероятно, он спросонья не туда забрёл, ошибся где-то поворотом… Но нет. Неподалёку сидел Тобик. А на месте дома высилась гора обломков. Юра подошёл к одному из немногочисленных прохожих и спросил, что случилось с домом. Прохожий ответил, что ночью в дом ударила молния, и он сгорел. Юра автоматически поблагодарил, подошёл к Тобику, угостил его сосиской и пошёл в университет. А самое страшное, что вечером ничего не произошло. Возвращаясь в общежитие, Юра даже сделал крюк и прошёл мимо обломков дважды. Ничего. Злоключения кончились. Шло время. Юра ходил своим маршрутом дворами в университет и из университета, а тетрадь, в которую он некогда записывал свои приключения, была похоронена где-то в глубине стола, под кипами нужной и ненужной бумаги. Тобик, последнее воспоминание о прошедших несчастиях (а о несчастиях ли?), пропал. Видно, перебрался куда-то в другое место, защищённое от ветра и дождя. И всё. В этом спокойствии, сначала незаметно, а после всё явственнее, стала проскальзывать обречённость. Такая обречённость, которая бывает, например, у трупа – он лежит под землёй, спокоен, неподвластен ни проблемам, ни стихийным бедствиям, ни мировым войнам. Юра жил так же спокойно. Это спокойствие угнетало. У Витьки и Лёхи постоянно что-то происходило – иначе стали бы они так увлечённо разглагольствовать в голос до часу ночи? – а Юра лежал, отвернувшись к стене, и молча их слушал. А когда они, наконец, умолкали, Юра продолжал лежать и ещё долго не мог уснуть, мучаясь какой-то странной, неведомой ему болью. Это продолжалось около месяца. И Юра не выдержал. Посреди ночи он вскочил, гневно отбросив одеяло, и стал быстро одеваться. Витёк уже храпел. А Лёха, приоткрыв один глаз, осведомился, куда это его закадычный дружок собрался, на ночь глядя. Юра соврал, что к девчонке, и выскочил за дверь, не услышав пожелания удачи в ответ. Стояла светлая, холодная ночь начала июня. Ноги сами несли Юру к заветному углу. Придя на место, он толкнул калитку забора и быстро подошёл к опаленным остаткам дома. Юра сел на корточки, дотронулся рукой, ладонь которой пересекал старый шрам, до близлежащего обломка и сидел так, сидел долго. В полузабытьи, в каком-то мутном бреду, он шептал что-то, извинялся, плакал… …Рассвет занялся быстро и незаметно. Июньское утро прогнало лёгкий туман. Тени беспокойно задвигались, поползли куда-то в сторону, пробежались по лицу Юры и затихли в углах. Юра, засмеявшись, встал и широко улыбнулся восходящему солнцу. Потревоженная громким смехом, из-за горы обломков и пепла вылезла дворняжка. Она спросонья облизнула мордочку, отряхнулась, выбивая пыль из грязной рыжей шерсти, и важно тявкнула. Юра нащупал у себя в кармане сухую корочку хлеба (откуда она там вообще?), достал её и стал свистом подзывать собаку. Она осторожно подошла, обнюхала хлеб и взялась грызть его. Юра вдруг подумал, что, возможно, связанные с этим местом неприятности заставляли его каждое утро просыпаться и ждать: что же произойдёт сегодня? Да, это та ещё нервотрёпка, но, судя по всему, именно в ней - соль всей жизни. Юра улыбнулся. Двор постепенно наполнялся летним теплом и свежестью. Дворняжка, тряся грязными обвислыми ушами, грязла хлеб. Где-то вдалеке шумели первые машины… Занимался рассвет.