Образы снов

      По потолку расползалась плесень.              Эггси видел эти сны все чаще. Чья-то рука на горле, перехваченный безумием стон.              Иногда жизнь преподносит совсем не то, чего мы ждем или желаем.              Эггси ведет пальцами по слою пыли и смотрит на них, будто бы с удивлением. Серые.              — Балуешься? — у мистера Харта глубокий, хороший поставленный голос. Он обращается с ним, как с еще одним оружием из бесконечного-бесконечного арсенала. То громче, то тише, причудливые слова, которые в современном мире знает не каждый англичанин. Он заставляет слушать себя и небрежно скрещивает руки на груди: он не при чем.       — Думаю, тут стоит убраться, — честно говорит Эггси, эхом слыша свой голос. Он вытирает пальцы о брюки, тут же усмехаясь возмущенному взгляду мистера Харта. Эггси нравится выводить его из себя, самую малость. Это добавляет жизни гладко выбритым морщинам, строгим рубашкам и невозможно тугим галстукам. Эггси наклоняется и сдувает пыль: подставкой под коробки служит пианино, теперь можно различить даже марку.              В воздухе ещё с полминуты витают бесформенные клубы, пахнущие временем. Частицы книг, штукатурки, побелки стен; в кладовой, такой большой, что иным она бы послужила квартирой, никто не прибирался уже десятки и десятки лет. Так было всегда.              Эггси открывает крышку: угрожающе тяжёлая она норовит выскользнуть и прищемить пальцы, ударяет наугад несколько клавиш и хмурится. Расстроенные струны стонут, как живые. Одна из них лопается.       — Ты умеешь играть? — спрашивает мистер Харт, приближаясь. Он поражен. Эггси мерзко кривит край губ и сам поражается своему злорадству. Удивлять оказалось ещё приятнее, чем раздражать. Эггси берет пару аккордов, не особо вдумываясь в то, будут ли они сочетаться. Пианино умоляюще плачет и скорее кашляет, нежели играет музыку. Оно выдавливает подобия нот надсадно и, пожалуй, предсмертно.              Мистер Харт морщится тоже.              Эггси, издеваясь, пытается вспомнить Бетховена. Загрубевшие пальцы срываются. Он думает, что теперь вряд ли способен держать что-то, кроме оружия. Каким бы причудливым оно ни было.              Мистер Харт перехватывает его мелодию. Недлинные широкие пальцы с удивительной лёгкостью вдавливают клавиши, потом другие и другие. Эггси слышит лишь их пощелкивание и плавные падения и взлеты холеных рук аристократа. Блеклый свет отражается в мутном золоте печатки. Мистер Харт играет с одной стороны, Эггси немного помогает с другой.              Музыка отвратительна.              В конце концов они останавливаются. В воздухе по-прежнему носится пыль и обрывки уродливой мелодии. Эггси опускает крышку и снова вытирает руки. На брюках остаются следы ладоней.              Во взгляде мистера Харта больше нет осуждения, он смотрит устало, потом достаёт откуда-то платок и протягивает его. Они случайно соприкасаются руками, и Эггси невольно удивляется: кожа агента Галахада мягкая, чуть тёплая. Платок пахнет духами. Или туалетной водой. Эггси вытирает пальцы, но они всё ещё кажутся серыми. Возможно, из-за крайне тусклого света.              — Оставь себе, — говорит мистер Харт, когда Эггси тянется вернуть платок.       Он не спорит. И не может удержаться от того, чтобы рассмотреть вышивку в углу. Чёрная нить, старинный шрифт инициалов. Не стоило ждать ничего иного. Он чему-то улыбается, без особой причины, это не так уж смешно, и суёт платок в карман.              За пианино стоит набитый пустыми коробками шкаф. Рядом засохший цветок. Следом дверь.              Эггси поднимается по лестнице. Ступени почему-то совсем не скрипят, перила вычищены до блеска. Он цепляется за них, боясь в темноте оступиться. Будет смешно вот так вот упасть, с грохотом свалиться со всех девяти ступенек. В узком проеме окна виднеется небо, луна, вечный спутник подобных тайных вылазок, и до горизонта крыши домов. В этом районе многоэтажки не строят.              Эггси крадется в библиотеку. Ту секретную зону, код от которой Галахад никогда не скрывал и никогда не озвучивал. Его не составило труда просто подсмотреть. Эггси преодолевает первый пролет, думая о скрипе и непослушных ногах, и осторожно ступает по ступеням второго. Он чувствует биение сердца и капли пота на лбу. Пожалуй, нарушать закон и то не так волнительно. Хоть он и знает, что увидит за спрятанной в стену дверью.              В этом в самом деле нет ничего запрещенного. И это даже не попытка самообмана. Эггси увереннее толкает дверь библиотеки, жмурится, когда она издает протяжный скрип, и прикрывает ее. Медленно и аккуратно. Петли остаются такими же громкими. Эггси шипит чуть тише их и, не включая свет, движется дальше. Библиотека большая, но нужный маршрут он запомнил давно.              Обойти стеллаж иностранной литературы, потом обогнуть витрину, еще стеллаж и…              Оглядываясь в темноте, Эггси врезается в плечо мистера Харта. Они поворачивают головы почти синхронно, по крайней мере, равно неторопливо. Эггси хочется убежать. Мистер Харт не меняется ни в позе, ни в лице. В свете, который едва-едва пробивается сквозь шторы, он напоминает музейное изваяние даже больше, чем обычно.       — Мне не спалось, — оправдывается Эггси и пятится. Ловит глазами шкаф у стены. Он не дошел до него каких-то пять шагов.       — Решил поискать сказку на ночь? — усмехается мистер Харт. Эггси видит, как его пальцы цепляют корешок какой-то толстой книги и чуть выдвигают ее. На корешке едва различимо в темноте золотое теснение. Эггси сильно сомневается, что это в самом деле сборник братьев Гримм или чего-то подобного.       — Не сказку…       — Могу почитать, — мистер Харт ведет плечом и возвращает книгу на место. Эггси давится заготовленной колкостью.              Слишком яркая фантазия вышибает из груди воздух, оставляя его немо рассматривать ладони и все такой же безразличный проем окна. Форточка приоткрыта. Шторы слабо дрожат. В воздухе витает запах дождливой свежести и пыли, грязной и мокрой, совсем непохожей на книжную.              Эггси молчит и выжидает. Он еще не готов уйти, но и просто стоять в абсолютной тишине до боли неловко. Наверное, все же стоит извиниться. Он прочищает горло, медленно размыкает губы, чувствуя сухость во рту. Все это, пожалуй, смахивает на предательство. Эггси старается об этом не думать.              Мистер Харт ждет так же спокойно. Возможно, в своих мыслях он уже трижды наказал подопечного за секреты, тягу к тайным знаниям; Эггси старается об этом не думать. Эггси старается убедить себя, что ему вообще-то все равно и что он ничего не нарушал. Ведь ему не говорили «нельзя», а значит… Вот только если бы он пошел сюда при свете дня, все выглядело бы чуть более прилично.              Эггси облизывает губы. Извинения неприятно жгутся на языке и на скулах.              — Я в состоянии почитать себе сам, — выпаливает он вместо них.       Мистер Харт приподнимает бровь. Кажется, ему смешно. Эггси бы и сам, наверное, оценил всю нелепость своих слов, если бы был чуть менее раздражен. На самого себя, по большей части.       — Что ж, тогда, может быть, тебе понравится это, — мистер Харт отворачивается, с полминуты ищет что-то на стеллаже, а потом щелкает выключателем. На столике, втиснутом между шкафов, загорается желтая лампа под некогда белым абажуром. Рядом ложится сборник сказок Эзопа. Эггси завороженно рассматривает витиеватый шрифт, которым отпечатано имя автора, переходящий в нарисованный резкими линиями портрет. Ему кажется, что бородатый грек буквально насмехается над ним, издевательски глядя сверху вниз. Не самая приятная книга.              Эггси перелистывает страницы и вдыхает кислый запах времени. Становится отчего-то грустно.              Мистер Харт стоит за его плечом. Эггси без особого интереса читает вслух пару строк из середины и закрывает книгу.       — Спасибо, я непременно ознакомлюсь. Надеюсь, теперь смогу уснуть, — говорит он, даже не скрывая лжи. Не слишком осмысленная злость продолжает донимать его.       Мистер Харт мрачнеет. Хотя Эггси не хочет ручаться, что так умело распознает выражения его лица. К тому же темно, и сложно быть уверенным даже в цвете собственных ботинок, не то что… Голос говорит куда больше.       — Ты ведь не за этим приходил, верно?              Глаза у Гарри Харта мутные, подернутые влагой. Наверное, если бы не очки, создавалось бы ощущение, что он каждую секунду готов по-старчески всхлипнуть, прикрывая лицо платком. Эггси думает, что этот взгляд, эти глаза, располагают, несмотря на общую строгость лица. Может, агент Галахад даже специально тренировался, чтобы выглядеть как-то так. И в этих мутных, закрытых от всего мира, но парадоксально добрых глазах Эггси теперь видит угрозу. Он на секунду поджимает губы, потом снова принимает нарочито небрежный вид. Но лгать не собирается, нет, сейчас никак нельзя.              Рука нервно сжимается в кулак. Обычный жест защиты.              — Верно, — говорит он, стараясь не отводить взгляда и даже не моргать. Скулы жжет ещё сильнее.       Мистер Харт снова ждёт. Он осматривает его, словно оценивая, и Эггси чувствует себя до боли неуютно. Но пошевелиться не смеет. Вторая ладонь все так же лежит на книге, и это будто последний ориентир, удерживающий его в непроницаемом черном пространстве. Другой маяк — поблескивающие перстни на руках агента Галахада. Эггси не очень хочется узнавать, какие из них в самом деле являются всего лишь перстнями.              — Я поменял пароль. Двадцать один двадцать шесть, — он протягивает руку и щелкает ещё одним выключателем. Полоска света вспыхивает аккурат над потайной дверью. У Эггси сводит челюсть. Он знает, что надо снять с верхней полки атлас, сдвинуть влево глобус и дождаться активации механизма. Только тогда покажется узкий экран, слабо горящий зелёным над стандартной клавиатурой. Но он все ещё не знает, разрешено ли ему это. Эггси с трудом отворачивается и делает шаг к шкафу. Агент Галахад, как и весь его подручный арсенал, неподвижен. Эггси подходит ближе. Приподнимается на мыски.              Мистер Харт исчезает.              На самом деле, секретная часть библиотеки была не так уж важна. Огнестрельные трости, ядовитые кольца, лазерные авторучки… Эггси видел этого уже предостаточно: не только здесь, но и в других похожих кабинетах по всему городу. Не говоря уже о подвалах ателье, но об этом и вовсе страшно подумать. Начинает кружиться голова. Эггси просто нужно побыть здесь, вот и все. Совсем одному. Он понимает, насколько детским является этого желание, но понимает, увы, слишком поздно.              Эггси обводит взглядом полки с оружием, любовно касается потертых зажигалок, которые смотрятся слишком чужими в обществе новых, сверкающих вещей вокруг, и возвращается в библиотеку. Свет не горит. Лампа под абажуром совсем холодная. Дверь в библиотеку приоткрыта, из коридора тянет теплом разведенного в нижней гостиной камина. Он невольно улыбается.              Ковер в коридоре заглушает шаги. Эггси кажется, что он идет целую вечность, и каждый его шаг отмечен следом, подвластным только времени и огню. Справа — городские пейзажи портреты мучеников, чьи лица, его это всегда забавляло, выражают извращенное удовольствие перед лицом смертной муки, слева — леса и реки, каких не увидеть в окрестностях Лондона, и лица королей. Лица тех, чей спокойный сон они должны были защищать, пусть даже и ценой собственной жизни.              Иногда Эггси их ненавидит. Он ищет в глазах и надменных устах сочувствие и сожаление, но так и не находит ничего, кроме полированного благородства за блеском защитного стекла.              — Мы все равно сражаемся не за них, — задумчиво говорит мистер Харт, сдержанно заводя руки за спину.       — Люди короля, — Эггси кривит губы и краем глаза замечает веселую усмешку Гарри. Он ожидал снова разозлить его своей дерзостью, но это даже приятно удивляет.       — Нет ни одного правительства, которое посмело бы диктовать нам свои правила, — продолжает Галахад и протягивает руку: поправить портрет Эдуарда I. Его почти блаженный, изумленный вид всегда немного смешит Эггси. Но в этот раз он молчит и даже вглядывается внимательнее, словно следующие слова должен произнести именно он. — Ты знаешь, что Kingsman был создан добровольцами. Теми, кто хотел помочь своим людям и тем, кто в этом нуждается, независимо от подданства, религии и нации.              Конечно. Эггси помнит их коллег: американцев, французов, испанцев… Пара веков, не такой уж большой срок для тайного общества, однако оно успело пустить корни по всему свету. Эггси помнит и то, кто стоял у истоков пары-тройки отделений, и смущается собственной гордости.              Иностранцы всегда смотрят на них с долей усмешки: старик и юноша, в котором возраст не исправил ни резкости жестов, ни детского лица. Что уж говорить о нраве. Эггси улыбается, изнутри этот контраст ощущался еще забавнее, чем при беглом взгляде в передышках, предусмотренных миссией. Он спешит дальше. Выцветшие от времени лица провожают его взглядом.              — Наша главная цель — простые люди. Мы не можем помочь каждому, на то есть благотворительные фонды, полиция, скорая, но мы можем помочь самому обществу. Там, где другие бессильны, — мистер Харт провел пальцем по едва уловимой царапине на раме, в которой был запечатан Хемунд. — Мы можем говорить о благородстве, о верности, но главным все равно остаются люди.              Эггси усмехается. Прячет за этим трепещущее восхищение. Он знает тех в Kingsman, кто умеет отличать людей от людей. Даже здесь, в Британии, в святая святых, где каждый так самозабвенно кричит о священном долге. Гарри знает их тоже, но выводит за скобки. Его аксиома — это любовь и доверие, и Эггси порой поддается обману, верит в то, что из них двоих только он видит всю эту гниль.              Он трясет головой и отворачивается от картин. Потемневшие от времени лики производят удручающий эффект. В этом доме слишком многое говорит о старости: картины, комоды, скрипящие половицы, крутые лестницы…              Эггси минует гостиную, даже не заглянув в нее.              Иногда мистер Харт помимо камина зажигает еще и свечи. Белые, толстые, они похожи на церковные, только не производят такого тоскливого впечатления. Здесь, в мебелированных комнатах, похожих больше на декорации к фильму, чем на настоящий дом (первое время Эггси даже полагал, что тут совсем невозможно жить из-за книжной пыли и музейной обстановки: стоит сесть на край дивана и из-за угла непременно возникнет хранитель), уместившись между граммофоном и сорока трех дюймовым телевизором, они выглядят смешно и нелепо.              Помимо свечей возникают книги и настольные игры, такие древние, что любой поклонник, не задумываясь, отдал бы за них жизни. Эггси кривит губы. Он же не ребенок. И тянет руку за восьмигранными костями, нарочито соприкасаясь с ладонью, в которой они, деревянные и потертые, смотрятся куда правильнее, чем в его.              По праздникам, вроде Рождества, расходится по комнатам особенно не хочется. К теплому запаху огня примешивается аромат хвои. В развешенных глянцевых гирляндах отражается неровное пламя. Эггси грубо двигает фигурки по доске и ехидно ждет, когда его за это отчитают. Мистер Харт, замерший с бокалом вина у приоткрытых губ, вздрагивает от взрыва фейерверка и, не глядя, тянется за карточками для следующего хода. Эггси кажется, что у Гарри болит голова и что он продолжает партию только из вежливости, и впервые в жизни поддается: чтобы скорее закончить и сменить многостраничные правила на еще более многостраничное издание анналов Уэльса. Мистер Харт читает, устроившись в центре длинного дивана. Эггси садится справа, слушает первую страницу, изредка заглядывая в текст, чтобы сосредоточиться, и, наконец, достает телефон. От сна не спасают ни шутки, ставшие слишком однотипными, ни тошнотворные статьи желтой прессы, никогда не вызывавшие ничего, кроме разочарования, ни игры, ради победы в которых нужно спать хотя бы сорок часов в неделю.              Эггси поднимается выше. Лестница на третий этаж выстлана темным ковром, сохранившимся куда лучше, чем любой другой во всем доме. Ступеньки узкие. Он с трудом шагает через две и одергивает несуразные брюки, которые снова стали ему малы. Свет в коридоре не горит, Эггси пробирает по привычке. Справа комод с черной вазой, стилизованной под Древнюю Грецию. Слева Змей-искуситель, обвитый вокруг ног желтокрылого ангела, в увесистой раме с латунной шильдой. Чуть дальше огромный горшок с полуиссохшим деревцем, который Эггси каждый раз задевал ногой.              Каждый раз, но не теперь.              Эггси делает шаг в сторону и бросает невольный взгляд на дверь спальни. И дергает за ручку, зная, что из этого ничего не выйдет: заперто. Он бездумно дергает второй раз и замирает, прижимаясь к двери всем телом. Из-за двери предсказуемо не доносится ни звука. Эггси стучит, ни на что не надеясь, и тут же отворачивается, собираясь уйти. На полу показывается полоска бледного света, и дверь, скрипнув, открывается. Он смотрит через плечо и не может сдержать тоски, изгибающей губы в каком-то оскале.              Мистер Харт выглядит ужасно: на бледном лице с запавшими глазами карикатурно выделяется красный нос и оцарапанная на прошлой миссии скула. Край воспалённой раны показывается из-под наскоро закреплённой ваты.       — Ты что-то хотел? — он хрипит, и мучения Эггси становятся все более невыносимыми. Видеть человека, которым он восхищался даже в худшие дни, таким слабым и разбитым ему странно. И все же он не может уйти. Не потому, что это грубо, конечно, а потому, что не хочет.              За спиной Гарри видна смятая кровать и закалённая лекарствами тумбочка. Планшет с наушниками рядом с лампой смотрится явно лишним. От стойкого, как больничного, запаха Эггси становится не по себе. Он, наконец, переводит взгляд на Гарри (не без явного усилия) и отвечает:       — Моя помощь нужна?       — Помощь? — Гарри удивлённо улыбается и мотает головой. — Чем ты мне поможешь?              "Ничем", — мысленно соглашается Эггси и упрямо молчит. Пока что его не прогоняют. Они смотрят друг на друга, будто актеры на первой репетиции.              Эггси сосредоточенно моргает.       — Зачем вы встали?       Гарри удивлённо вскидывает бровь и несколько разочарованно выдыхает:       — Потому что ты постучал.       Эггси щелкает языком от досады: вопрос получился глупый.       — А зачем вы запирались?       Теперь молчит Гарри. Эггси записывает эту победу на свой счёт и протискивается внутрь. Едкий запах окутывает его с ног до головы. Ничего, в его доме все равно пахло хуже. Он крутит в руке пустую пластинку из-под таблеток и смотрит на Гарри, все так же стоящего у двери. Он будет ждет, когда непрошенный гость наконец-то выйдет и можно будет снова запереться. Уходить Эггси не спешит.       — Как так вышло? — спрашивает он, не слишком надеясь на ответ. Более того, он, вероятно, знает его. Но другого способа начать диалог не находит.       Мистер Харт, словно сдавшись, выдыхает и возвращается к кровати. Садится и вопросительно смотрит на Эггси снизу-вверх. Это немного похоже на приглашение сесть рядом, но почему-то это кажется немного неловким. Он продолжает осматривать комнату и стоять, покачиваясь на мысках.       — Ты же сам все видел, — Гарри уже не удивляется. То ли привык к нелепым вопросам, то ли понимает, что задачей было не выведать информацию, а прервать молчание. — Вода в реке была слишком холодная, а путь до города — слишком долгим. Ерунда, невозможно предусмотреть всего.              Последние слова Галлахард произносит совсем хриплом и вскоре срывается на кашель, закрывая ладонью рот. Сухой, мучительный, он будто прорывается сквозь легкие, разрывая их на части. Все кажущееся теперь таким больным и старом тело дрожит, изогнутое и ослабшее. Он давится воздухом, жмурится, и на ресницах выступает влага. А кашель все не кончается.              Эггси садится рядом, обнимает за спину и протягивает салфетку. И когда Гарри перехватывает ее, поднося к губам, не может сдержать вздоха облегчения: его кожа была по-прежнему бледной и болезненно обескровленной.              — Ложитесь, — тихо просит Эггси, когда приступ кончается. Его собственный голос звучит не слишком уверенно, но он видит, что Гарри не слишком спешит читать ему нотации о характере истинного джентльмена. Хоть что-то хорошее.       Впрочем, когда Гарри действительно безропотного опускает голову на подушку и закрывает глаза, Эггси испытывает какое-то сомнение: чтобы агент Галлахард так просто послушался его? Неслыханное дело. Впрочем, тем лучше. Поспорить они всегда успеют.              Эггси машинально поправляет одеяло и, прикасаясь рукой к влажному лбу, хмурится.       — Я принесу чай. И градусник, — зачем-то сообщает он и спешит уйти. На скулах жжется неловкая краснота.       Он слышит за спиной, как Гарри приподнимается на локте, поправляет подушку и снова тяжело опускается, закутываясь в толстое одеяло.       — Моя мама, — все еще хрипло начинает он и коротко откашливается, — говорила, что ни один градусник не будет так точен, как прикосновение человека.       — Бред, — смеется Эггси, оборачиваясь. И с облегчением видит, что Гарри, смеясь, кивает.              В конце коридора так и манит взгляд закрытое бархатными портьерами окно. Кто-то, проходя, задел их, так что теперь между занавесями виднеется яркий просвет. Голубое небо, крыши домов, серые улицы. Эггси тянет руку и осторожно касается ткани. По краям она украшена золотистой вышивкой, и кое-где среди бессмысленных узоров можно различить вензеля. Он неловко мнется и смотрит на свои грубые ладони. И что только он делает в этом доме? Или, нет, неужели нечто подобное могло бы быть ему привычным, если бы отец тогда не погиб?              И все же эта странная роскошь стала ему домом. Эггси раздвигает шторы и выглядывает наружу. Город пахнет летней пылью. Лондон, умеющий и шуметь, и греметь в любое время дня и ночи, в этом районе всегда чуть тише, чем везде. Будто сама тень этого дома заставляет его оробеть и растеряться, как ребенка.              Эггси морщится и отворачивается. Ну и мысли, чего только не возникнет в голове после дня, проведенного за книгами и конспектами. Нравоучения о широком кругозоре агента он слышит чаще, чем собственное имя. И, что обиднее, не может даже поспорить с ними.              И вдруг его прошибает холодный пот. Мистер Харт стоит прямо тут, заложив руки за спину. Только тень размывает черты его лица, делая похожим на какой-то фантом. Так и хочется протянуться и дёрнуть за отворот пиджака: живой ли? Эггси сначала тоже прячет руки за спину, но потом быстро перемещает их в карманы, чтобы не выглядеть совсем нелепо.              — Не слышал, как вы подошли, — произносит Эггси и, приличия ради, морщится снова. — И зачем так пугать.       Гарри приподнимает бровь и улыбается.       — Я бы соврал, если бы сказал, что не хотел этого.       Эггси ушам своим не верит. Оказывается, этот мужчина ещё умеет шутить! Да ещё и так наивно, по-детски, а не так, чтобы для понимания нужно было изучить дислокацию всех англоговорящих свиней.       Эггси возвращается к окну, потому что на мистера Харта смотреть как-то неловко. Город расплывается перед глазами. Однако спасение не пришло. Гарри отодвигает портьеру и тоже почти вплотную приникает к стеклу. Уличные фонари освещают резкие черты его лица, выделяя каждую морщину, будто выведенную маркером.              — Что ты там увидел? — спрашивает Галлахард чуть погодя. Эггси не хочет говорить, что последние две минуты он смотрит только на размытое отражение человеческих лиц, сливающееся с изгибами домов. И в отражении он видит, как Гарри поворачивается к нему. Свет по-прежнему рисует на одной стороне его лица. Другая словно прикрыта маской, Эггси, скосив взгляд, видит округлую линию челюсти, изогнутые губы и смеющийся темный глаз. Он оборачивается.       — Красиво, — говорит Эггси. В горле першит. Губы в улыбке раздвигаются ещё шире. До жуткого. До жуткого. Он не может отвести взгляд, будто боится, что его укусят.              И кусает первым.              Эггси целует напряжено, зло, удивляясь сам себе. И смутно догадывается, что выглядит отчаянно и просто смешно. Гарри по сравнению с ним выглядит пассивным, ленивым и очень-очень могущественным. Он касается шеи, невесомо и чутко. И мир заполняется приятным жаром. От окна тянет свежестью.              Зима, весна, лето...              Эггси цепляется за лацканы пиджака, тянет галстук и стонет в поцелуй неразборчиво и пошло. Он знает, что, открыв глаза, возненавидит все свои слова. Но пока ему хорошо. Он то отстраняется, то жмется ближе, касается всюду, куда дотягиваются руки, и почти дрожит от простого, но глубокого желания. Ему нужно больше. Дыхание царапает губы.              Это ощущается целую вечность. Он не может дышать. Он сгорает. Ищет каждого жеста и взгляда и жмется к рукам, целует кожу, волосы, закрытые веки. Этого мало. Всегда было и будет.              Эггси отшатывается почти в ужасе, не веря собственным глазам и мыслям. Трепет уступает место волнению. Он смотрит на свои руки, готов покляться жизнью, что теперь вовеки не отмоет запах бархатистого одеколона и не вымотает забившиеся под ногти ворсинки шерстяного пиджака. Сердце бьется быстрее обычного, и разум затапливает чувство отчасти нелепое: чувство правильности. Эггси поджимает губы, все еще хранящие тяжесть прикосновения и покачивается на мысках. Большие уставшие глаза, в которые теперь он смотрит прямо и даже нагло, больше не смеются. Эггси тянет руку и смахивает что-то невидимое с виска, а потом улыбается. Кто-то же должен.       — Я это, телефон в гостиной, кажется, оставил. Если сядет, я просплю завтра все на свете.              Вот только телефона в гостиной нет. И каждый из них знает об этом прекрасно. Гарри кивает, тоже произносит что-то под нос, наверняка, в отличие от Эггси, не врет, и уходит. Эггси только различает, как он сгибает руку в локте и, видимо, тянется за платком. Неужели все было так плохо? Он снова смотрит в окно, сжимает губы и касается их языком, испытывая такой стыд, будто этот рот ему и не принадлежал вовсе.              Целоваться в школе с патлатой девочкой годом младше было менее странно. Чудесная во всех отношениях, она все же не была секретным агентом, да и вообще… Эггси, конечно, понимает, в чем суть, не произносить это даже в мыслях не хочет. Он напряженно думает о зеленоволосой девочке. И девочка в его мыслях стремительно взрослеет, растет, расправляет плечи и впитывает аромат мужских духов.              Вытряхивая глупый образ из головы, Эггси смотрит на город и мечтательно закрывает глаза. Этот ночной Лондон никогда не изменится. И даже когда мир рухнет, только он все еще будет стоять, вечный страж чьих-то сновидений.              Эггси неохотно отстраняется от окна. В горле першит. Недавние поцелуи царапаются где-то под челюстью. Словно врастают под кожу. Эггси трет шею и невольно закрывает глаза: воспоминания тут же принимаются рисоваться с обратной стороны век, хочется вцепиться в них и утонуть с головой.              Желание вперемешку со сладкой тоскливой нежностью душит. Эггси ведет рукой по шее к ключицам и стискивает зубы. Эти фантазии сводят с ума.              Раздается гулкий удар, будто в библиотеке Гарри решил сбросить с полок всю свою коллекцию сочинений Маркса. Эггси распахивает глаза и нервно прячет руки в карманы, сжимая их в кулаки до судорожной боли. Ему кажется, что на шее остались кровоточащие полосы. Как при тяжелой аллергии. Он отворачивается от окна и дышит, медленно и вдумчиво, как учили.              Осененный электричеством городом сменяется красноватой тьмой коридора. Воображение, как в детстве, создает из сухой пустоты, фигуры и сюжеты. Чьи-то глаза. Чьи-то руки. Чьи-то лохмотья, развивающиеся на ветру, которого нет и в помине.              Скулы жжет огнем.              Эггси срывается с места. Ему кажется, что собственные сны сожрут его, просто утянут в настоящую пучине, подобную Аду сладострастных мифов древности, и он не выберется. Он поддастся этой слабости. Огромные пасти лязгают за спиной, пахнет ладаном и пыльным теплом шерстяного пледа.              Эггси поворачивается и ударяется плечом в стену. Потайная дверь, слившаяся с обоями, неохотно поддается, с трудом сдвигаясь с места. Он взлетает по узкой лестнице, и ступени протяжным скрипом, как стоном, отвечают ему на каждый шаг. Три последние Эггси минует в один прыжок, но на площадке замирает и, взмахнув рука, почти оступается. Распахиваются глаза. Он чувствует свое падение.              В лунном свете, пробившемся сквозь тучи, Гарри выглядит, как герой чёрно-белого фильма. Он картинно поправляет манжеты. Эггси видят, как блестят запонки, которые он лично выбирал неделю назад. Густой запах тропических цветов резко выделяется среди этой черноты, старых коробок, ящиков и закрытых в серые чехлы картин.              Эггси дышит неровно, и ему кажется, что вдалеке уже раздается сирена скорой помощи. Он сошел с ума. Теперь точно. И самые безумные сны встают перед ним заевшей кинолентой. Дрожащей рукой Эггси хватается за первый попавшийся выступ, ручку старинного шкафа. Толстая линия кольца прижимается к коже.              — Я не думал, что увижу тебя тут, — произносит он. Голос хрипит и ломается, язык перекатывается в слишком большом рту.       Гарри поворачивает голову, блики играют на душках его очков, и молча смотрит, словно оценивая необходимость ответа. Потом подходит. Совсем бесшумно. Только с тихим вздохом мыском туфель отодвигает с дороги всякий мусор: куски ткани, осколки, бумажки, клочья пыли. Следы чьей-то затянувшейся жизни. Молочный свет пронзает его насквозь, и Эггси боится протянуть руку: одно прикосновение и видение распадется на блеклые разводы в уголках его глаз.              — Я подумал, что дому нужна небольшая перестановка, — произносит Гарри совершенно спокойно и коротким жестом указывает на одну из картин. Эггси не уверен, что узнает ее. И почему-то не хочет сдергивать чехол, и без того уже обнаживший один угол деревянной рамы. Жесткие ворсинки цепляются за плавный растительный узор. — Сможешь повесить ее без меня?       — Г…где? — от желания протянуть руку и сжать длинные ухоженные пальцы сводит запястья. Эггси прячет их в карманы брюки и только смотрит, непрестанно откашливаясь и облизывая сухие губы.       — Придумай сам, — Гарри хмурится и приподнимает рукав пиджака. Часов на привычном месте не оказывается. — Ты знаешь, у меня сейчас нет на это времени, — он поднимает взгляд, и Эггси стискивает ручку шкафа крепче, чтобы не упасть. Его пробирает насквозь. Словно сама луна пробирается сквозь этот блестящий влагой взгляд. — Я доверюсь тебе.              Эггси глотает воздух приоткрытым ртом и кивает. Конечно. Он не может подвести. Он смотрит на картину: она не больше собачьего чучела, которое все еще висит двумя этажами ниже. И все же Эггси уверен, что уронит ее, если только попробует приподнять. Почему она? Что там изображено? В нем разгорается ребяческое любопытство, сменяющееся страхом и снова восторгом первооткрывателя. Как в калейдоскопе.              Эггси задыхается. Он крадется вдоль стены, боясь оглянуться. Чувство преследования не оставляет. Он ныряет в арку, давно лишенную двери, и почти бегом минует соседнюю комнату. Тут вещей еще больше: коробки, мебель, мусор, пыль поднимается в воздух от каждого шага и забивается в глаза. Еще метр и Эггси оказывается на балконе.              Ночь бьет в глаза фонарями, свежий воздух пьянит хуже всякого вина. И больше нет ни были, ни зловещей тишины, ни самого дома, наполовину скрытого тенью небосвода. Эггси цепляется за перила и смотрит вниз. Безлюдные улицы и редкие деревья. Неподвижные массивы сумрака. Эггси закрывает глаза и снова видит их все, навеки отраженные в его сознании. И среди сменяющих друг друга пейзажей раз за разом всплывает лицо.              Мистер Харт, разглядывающий потухший фонарь с невыносимо разочарованным видом. Мистер Харт, подбирающий правильный ключ к входной двери. Мистер Харт, наклоняющийся, чтобы поприветствовать бродячего кота. Мистер Харт, сбегающий по крыльцу, чтобы забрать у курьера пару новых тростей, самых обычных, как ни странно.              Мистер Харт. Из всех его мыслей и воспоминаний.              Эггси распахивает глаза и оборачивается, неловко улыбаясь.       — Тоже не спится?       Гарри молчит. Он опускает руки на перила, но совсем по-другому: аккуратно, невесомо, как-то лениво или даже вальяжно. Ему точно не страшно упасть. Эггси опускает голову и снова смотрит на развернувшуюся под ними улочку. Он кажется такой узкой, не шире этого балкона, которым никто не пользовался десятки лет.              — Я виноват, — бормочет Эггси и думает, что лжет. За такое не извиняются. В его системе ценностей именно это и есть ошибка. Но мистер Харт, надо думать, считает иначе. И Эггси готов поступить так, как будет угодно ему.       — Виноват? За что? — он поворачивает голову. От ощущения дежавю кружится голова. Эггси не хочет отвечать на этот вопрос: зачем, если все и так понятно? Больше похоже на попытку унизить, но едва ли мистер Харт опустится до такого. Тут что-то другое. И Эггси слишком больно копаться, пытаясь выяснить, что. Он размыкает губы и плюет, ударяя по согласным:       — За поцелуй. Не знаю, что на меня нашло.       — Не знаешь? — Эггси поджимает пальцы ног. Эти короткие вопросы, как пулеметная очередь, действуют на нервы. А он ничем не может ответить. Ни злобой. Ни покорностью. В нем только усталость да желание спрятаться, так по-детски. Но рано или поздно все равно придется сказать.       Эггси дышит, будто готовясь к забегу, и тоже оборачивается.       — Мне не стоило, и я прошу за это прощения. Больше такого не повторится.        Губы мистера Харта, дрогнув, изгибаются вниз, как нарисованный рот грустного клоуна. Это в самом деле насмешка или Эггси только мерещится? Ему не нужно лишних напоминаний о своей глупости. Хватит. Он отталкивается одной рукой от перил и поворачивается всем телом.              Мистер Харт удивлен. Это читается в его глазах, и Эггси почти чувствует вкус победы. Вот только он отчего-то тошнотворно горчит на языке. Если мистер Харт снова повторит его слова с этим застывшим восковым выражением лица, то Эггси точно сойдет с ума. Им нужен был разговор, а не его монолог.              — Может быть, — он открывает рот и осекается, слова, готовые сорваться с губ, ему не нравятся. Они больше похожи на обвинения. Эггси сжимает губы, прикусывает их и все же решается: — Может быть, вы тоже виноваты? Почему вы не оттолкнули меня? Может быть, я был пьян? Со мной же случается!       Эггси пытается кричать, но злости не хватает. Он как-то бессмысленно повышает голос, а земля уходит из-под ног. И горечь победы сменяется досадой. Все похоже на глупый спектакль, а он никогда не был хорошим актером. И поэтому эта роль обиженного мальчика дается ему с трудом и выглядит такой неискусственной и ломаной. Он просто издевается над своим телом, голосом и единственным слушателем.              Хотя злится, пожалуй, все же стоит. Эггси понимает это умом, но нужных чувств не находит. И к попыткам подействовать самому себе на нервы тело остается безразлично.              — А зачем? — монотонно произносит мистер Харт, наклоняя голову. Его глаза блестят. И к какой фразе из всего бессмысленного речевого потока относится это бесстрастное «зачем»?       Эггси моргает.       — Что зачем? — спрашивает он растерянно.       — Зачем мне отталкивать человека, которого я люблю, в тот момент, когда он наконец-то соглашается принять это?       Мистер Харт все еще говорит так, будто диктует лекцию по истории искусства, и Эггси требуется несколько лишних секунд, чтобы понять смысл услышанного. Он пытается повторить эти слова в своей голове, но запинается и мучительно краснеет. А потом, наверное, бледнеет. Собственное лицо кажется ему слишком подвижной почти жидкой субстанцией, которая никак не может выразить то, что он чувствует, или, наоборот, слишком хорошо выражает его полную потерянность.              Наверное, все это просто ошибка. Наверное, Эггси снова принимает желаемое за действительное. Он перебирает в голове отдельные слова, пытаясь увидеть что-то за ними, но видит только светлую улыбку в лице напротив и не смеет верить даже ей. Просто видение. Он трет лицо и тупо спрашивает:       — О чем вы?       Теперь мистер Харт уже улыбается губами. Он протягивает руку, и Эггси закрывает глаза. Сквозь ткань нелепой полосатой рубашки он чувствует прикосновение теплой ладони и тянется ему навстречу. Сны все же поймали его. И если так, он насладится ими сполна прежде, чем проснется или будет разбужен.              — Ты дорог мне, Эггси, — шепчет кто-то у самого уха. — И я очень рад, что ты наконец-то можешь признать, что тоже дорожишь мной.       — Я… — Эггси изумленно распахивает глаза и почти не смущается при виде расплывчатых черт лица на расстоянии одного слова от его собственного, — никогда не спорил с этим. Ну, — он снова закрывает глаза, пристыженно хмурясь, — почти никогда.       — Не так, как мне бы этого хотелось, — роняет мистер Харт. И в его голосе звучат нотки почти разочарованные и какие-то строгие. У Эггси мурашки пробегают по спине. Он делает глубокий вдох. «А как бы вам хотелось?» — крутится на кончике языка. Он с силой прикусывает его и так же протяжно выдыхает.       Мистер Харт смеется.       — Скажи что-нибудь.       — Я думаю, что вы просто издеваетесь надо мной, — Эггси выдавливает улыбку, и от нее почему-то становится легче. Он улыбается шире. Еще шире. И уже почти смеется, цепляясь пальцами за шею, за края скул, за голову — везде, где достанут руки и губы. Он чувствует только запах лилий, и сердце заходится, то ли от страха, то ли от бурной радости.       Пальцы скользят по коже.              Царапают.              Эггси ловит рукой то широкое запястье, то холодный воздух. Он падает на спину, запрокидывает голову и слышит чьей-то стон, стократно отраженный в голове.              По потолку гуляют влажные тени. Сплетаются в узоры или громоздятся единым силуэтом. Он следит за ними, а потом закрывает глаза.              Он тонет.              И снам не будет конца.