Манекены не плачут

В любое время года твои пальцы пахнут одинаково — сладкими мандаринами, кофе с корицей, пряной сосновой хвоей и ночным снегопадом. Новым годом. Новым… Не счастьем, нет. Теплом. Домом. Жизнью. Далекой, запоздалой и такой напрасной… Надеждой. Что там, впереди, что-то есть. И кто-то — ждет. Что мой затянувшийся ноябрь — не по-настоящему. Что это — всего лишь перерыв, выдох, а после — новое начало. Я чувствую этот запах каждую ночь. Упрямо, как неразумный мальчик, который все еще верит в Санту и новогоднее чудо. Ты ни разу не спал со мной в этой постели, и все же черные простыни насквозь пропитались твоим парфюмом, а еще двойным эспрессо и сигаретным дымом. Иногда по утрам у меня не хватает сил открыть глаза, потому что больше всего на свете я боюсь тебя потерять. Снова. Навсегда. Я боюсь, что однажды ты уйдешь даже из моих мыслей. Точно так же, как тогда, — толком не попрощавшись. У нас ведь не случилось как такового… Конца. Ненавижу это. В песне всегда должен быть последний аккорд. Возможно, даже самый громкий и немного не в ритм. Должен. Быть. Никаких открытых финалов и медленно стихающих мелодий. Иначе — неинтересно и больно. Вот как мне сейчас, например. Бесконечная агония. Прости. Я слишком пьян, чтобы рассуждать о теории музыки и строить логические цепочки. Но не настолько, чтобы перестать искать ответы и тебя. Ты объявил, что с тебя хватит, через год после того, как ушел Люминор. Я не то чтобы надеялся услышать эти слова от тебя лично, но узнать новость от Тило… Было неловко и как-то странно. Причину он, конечно, не озвучил. Остальные выглядели удивленными. Шин — задумчивым. Вольф — раздраженным, но только слегка. Я понял, что он притворялся, много позже — с годами и опытом. Выходит, ты оказался самым проницательным из нас? И — пока все вокруг считали тебя взбалмошным ребенком, — достаточно взрослым, чтобы самому сделать выбор и ответить за его последствия? Или ты просто… Устал? Я ведь ловил твой загнанный, растерянный взгляд задолго до того, как тщательно продуманный мир вокруг нас вдруг начал неумолимо разрушаться. А мы отчего-то оказались по разные стороны разлома. Его осколки падали к твоим ногам и больно били меня под дых. Я, такой взрослый, сильный, независимый, оказался не готов… Получается, ни к чему в этой жизни. Я никогда не признавался в усталости даже шепотом, даже самому себе. Но, по правде сказать, я бы вряд ли выдержал происходящее еще год. Тем более — без тебя. Я не знаю, когда все началось. Помню, как увидел тебя впервые, там, на кастинге, неуклюже перебирающим струны видавшей виды гитары. Мысленно посмеялся над твоей манерой чуть кривляться, рисуясь перед окружающими, и над волосами, спутанными и встопорщенными сзади, как у морской свинки. А еще — над тем, как ты, щуплый, невысокого роста, мало выделяющийся среди остальных, носишься туда-обратно по делу и без, заставляя всех обратить на тебя внимание. Когда я узнал, что меня выбрали, то почему-то сразу вспомнил о тебе, хотя и не сказать, что с симпатией — скорее, с оттенком любопытства. А позже ничуть не удивился — лишь усмехнулся, — когда ты буквально врезался в меня при входе в студию. «Я Киро», — ничуть не смутившись, ты задорно тряхнул пестрой шевелюрой и протянул мне руку. Вот так просто. Слишком — для того, чтобы заметить первые искры и бережно сохранить их в памяти. Страшнее всего то, что, даже обладай я даром предвидения, — все равно бы остался, уверенно держа гитару и крепко сжимая твои пальцы. Киро. Мальчишка… Дурной, капризный, обидчивый. Смешной, добрый, наивный. Бесконечно, безнадежно, безусловно… Мой. Порой мне страшно надоедали твои ребячливость и беззаботность. Я ворчал на тебя, кажется, даже больше Люминора, которого в плохом настроении в принципе раздражали мы все. Ты вечно выделывался, легким движением руки создавал невыносимое количество суеты и шума, лез повсюду — на крышу, в драку, на рожон… В любые передряги. Как в русском мультике (его мне, конечно, тоже показал ты): «Они меня ждут, эти неприятности? Ну, я пошел!». Куда угодно, с выражением абсолютного восторга на лице, лишь бы ни секунды не сидеть на месте. Для полноты образа не хватало только завязать выбеленные насмерть волосы в два игривых хвостика и сунуть в руку яркий леденец. «Сколько тебе лет?», — в какой-то момент я не выдерживал и закатывал глаза, как моя же собственная мать. «Пятнадцать!», — кокетливо смеялся ты и тащил нас, едва стоящих на ногах после концерта, на очередную вечеринку. Она пульсировала горячей кровью, беспокойной энергией и сумасшедшим ритмом на струнах бас-гитары. Ослепительно яркая, бьющая через край жизнь в твоих глазах — меня привлекло к ней, а вскоре и к тебе. Я не заметил, как стал нуждаться в этом даже больше, чем в кислороде. Когда наши взгляды пересекались, я чувствовал, как под загрубевшей кожей разливается приятное тепло, а на душе — почти незнакомое мне умиротворение. Я не был настолько зависим даже от никотина. Может, я придаю слишком большое значение мелочам, но… Иногда мне казалось, что ты нарочно стараешься делать что-то невообразимое со своими волосами в моем присутствии. Однажды я случайно поймал твой взгляд в зеркале — ты тут же сморщил нос и высунул язык с новым пирсингом, но глаза оставались не к месту серьезными. Внутри стало очень горячо. В тот день мне впервые захотелось к тебе прикоснуться. Неожиданно я начал обращать внимание на твои короткие футболки, заниженные джинсы и мелькающую полоску живота, а сам все чаще появлялся на репетициях и концертах без рубашки. Я видел, что ты украдкой посматриваешь на меня, пока я, отвернувшись, настраиваю гитару. Когда у меня начинался нервный тик на почве твоих выходок, я называл тебя покемоном или Пикачу и ласково спрашивал, зачем ты снова засунул пальцы в розетку. На эту удочку ты попался всего раз, растерянно замолчав и уставившись на меня. В ответ я шутливо обхватил тебя за шею и взъерошил и без того стоявшие торчком — неожиданно мягкие — волосы. Из моих внезапных объятий ты вырвался с трудом, громко смеясь. Впоследствии на мое «пика-пика» ты фыркал, демонстративно отворачивался и сам запускал пальцы в прическу. Я задирал тебя, будто мальчишка-первоклассник — симпатичную девочку. Почти что дергал за косички. Дразнил за одежду розового цвета. Делал вид, что не умею пользоваться плойкой и портил себе прическу за две минуты до начала концерта настолько, что ты не выдерживал и сам укладывал мне волосы. Разумеется, путая и взъерошивая их на затылке, — «изощренная» месть за мои шуточки. Однажды, пока я спал, ты накрасил мне ногти на руках и ногах кроваво-красным лаком. Каково же было твое удивление, когда наутро, увидев это безобразие, я с самым невозмутимым видом заявил, что мне нравится. Удивительно, но я не знал, как еще показать тебе себя, кроме как подобными глупостями. Теперь мне кажется, что Тило и остальные видели и понимали, что происходит, гораздо лучше нас самих. А может, чем чаще я возвращаюсь мыслями в прошлое, тем сильнее искажаю его попытками понять и… Изменить? Тот поцелуй на сцене на самом деле был коварным планом — я знал, что там ты вряд ли будешь сопротивляться: все — для шоу. Я не ошибся. Ненавижу твой блеск для губ. На следующем концерте мы продолжили с того момента, как нас прервал визг фанаток и Страйфи — солист всегда должен быть в центре внимания, а тут такое… Тило лишь махнул рукой. На третий раз ты сам подошел ко мне, схватил за майку и… Я помню лишь твой затуманенный взгляд и холод металлической пряжки ремня под дрожащими от возбуждения пальцами. Тебе начинало нравиться. Мне — хотелось большего. Тебя. Целиком. Сейчас же. Я не умею и терпеть не могу танцевать, но как было отказаться от такой возможности, когда гаснет свет, за музыкой не слышишь даже своих страхов, а между нами не остается и сантиметра? Ты прижимался ко мне всем телом; твои глаза смеялись и казались чернее самой тьмы от переполнявшей тебя похоти. Я путался пальцами в твоих волосах и наклонялся так близко, что чувствовал пересохшими губами, как пульсирует твоя сонная артерия. Кажется, в какой-то момент мы даже перестали делать вид, что двигаемся. Следующим вечером — очередной концерт (никогда еще моя гитара не звучала настолько фальшиво) и мужской туалет в ночном клубе где-то на окраине Берлина. Наверное, это важно, но я не помню, как он назывался. В памяти остался лишь ты, сломанная молния на моих джинсах и то, как быстро и жадно все случилось. Тот день мы провели в ближайшем мотеле, отключив телефоны. Когда тебе хорошо, твой голос становится очень высоким, как у мальчишки. Я не отпускал тебя, пока твоя кожа не окрасилась в багровый от моих пальцев и губ. Я не помню, что было потом, до момента, пока мы снова не остались наедине. Моя зависимость стала смертельной, и мне это даже нравилось. С той ночи, когда я смотрел на тебя, ты неизменно скалился, облизывал губы и дразнящим жестом ерошил волосы. У меня перехватывало дыхание. Не от любви — от нетерпения. Мне не было дела до реакции остальных, а они или не видели, или не считали нужным вмешиваться. Кино продолжалось; города сменяли друг друга, словно разноцветные стеклышки в калейдоскопе. Мы не встречались — у тебя, кажется, был парень, а я все так же мог мимоходом подцепить понравившуюся поклонницу после концерта. Поцелуи оставались на сцене, секс — в темном углу клуба или чужой гостиной на вечеринке. Тогда я думал, что больше и не нужно, сейчас понимаю, что все наше «впервые» происходило под воздействием алкоголя. Иначе я бы просто не решился даже взглянуть тебе в глаза. Похоже, я трус, Киро. Я будто день и ночь находился под кайфом и не замечал происходящих перемен. Не видел, например, что императивов и плохого настроения Вольфа в группе становится так много, что почти не остается места нам. Что когда я в тебе, ты не закрываешь глаза, а смотришь куда-то сквозь и вдаль. Что вечно печальная улыбка клавишника стала напоминать болезненную гримасу. Никто из группы не хотел и думать о том, чтобы искать замену Люминору. Стычки с Тило стали почти ежедневными. Была идея отдать тебе гитару, а самому встать за клавиши. Помню, даже провел для тебя пару уроков, почему-то радуясь, как дурак, любой возможности провести немного времени вдвоем. Но не срослось, и появился Ромео. Ваши с ним отношения так и остались до предела натянутыми. У остальных — ничуть не лучше. Значит, я виноват еще и в этом? Я уже не знаю, где правда, где ложь. Я даже не знаю, где ты. А без тебя и аромата мандаринов — не имеет смысла. Все начало рассыпаться. Как кокаин — белым прахом под подошвой моих ботинок; однажды тебя чуть не «угостили» малознакомые друзья на вечеринке, а я вовремя заметил, отнял и почти за руку, как маленького, увел домой. Как крошки от любимого песочного печенья, без которого ты не представлял ни одного похмелья, кофе и завтрака. Как я… Когда остался один. Одно время я думал, может, мое помешательство на твоих тонких пальцах, ершистых волосах и таком же тебе было еще одной частью спектакля под названием Cinema Bizarre, искусно поставленного и разыгранного Вольфом? Может, все это мне аккуратно внушили, и я снова одна из игрушек, о которых пел Страйфи в одноименной песне? Песни, концерты, фанаты, деньги и вечеринки продолжались, но плохие дни случались все чаще, сидеть, уставившись в одну точку, и курить хотелось все сильнее, и я становился невыносимым даже для себя. На самом деле мы все, каждый по-своему. Мы не были готовы. Ни к Cinema Bizarre, ни к шоу-бизнесу, ни к последствиям. К тому, чтобы носить идеально спланированный образ и по вечерам, смывая и снимая его, бояться взглянуть в зеркало, потому что там — пустота. Потому что мы забыли, кто мы. Наверное, на этот самый страх и был расчет. И еще — на юность и глупость. Как банально. У нас не успел появиться внутренний стержень, наша суть, за которую можно схватиться и держать над мутными водами хотя бы голову, когда теряешь равновесие и забываешь делать вдох-выдох, не понимая, что происходит и как себя вести. Не в семнадцать и даже не в двадцать лет. Знаешь, я очень долго злился. В первые месяцы нежданного и такого оглушительного одиночества злость была единственным, что я вообще испытывал. Сейчас… Мне просто грустно, когда я снова и снова прокручиваю в голове события тех лет. Манекены не дышат. Манекены не плачут. Манекены не любят. Никто не знает, но первый клип — до отвращения смешная пародия на нас самих. На каждого по отдельности и вместе взятых. Теперь я понимаю, откуда слеза на щеке одного из них. И все же ни о чем не жалею. Потому что — ты. Я понял, что смертельно ошибался, подозревая Тило в еще одном грехе против нас, когда ты сказал, что уходишь. Когда вскоре те же слова повторил Шин. Когда все закончилось так стремительно, словно ничего и не было. Но для меня случались и моменты настоящего. Редкая улыбка Люминора. Голос Страйфи. Шин, отбивающий ритм на всем, что попадется под руку. Наша музыка. Смешные фотосессии. Бессонные ночи за репетициями. Кофе, что Тило приносил для нас сам и без просьб. Совместные вылазки в центр города, куда мы приехали с концертом. Свет в твоих глазах. Я никогда не произносил этого вслух, но ждал тебя каждую ночь после той, первой. Ты приходил, когда случались бессонница или кошмары. Или чересчур много алкоголя. Чем ближе к концу, тем чаще. По утрам ты всегда курил, высунувшись в форточку и думая, что я еще сплю. Я наблюдал за тобой, скрывшись с головой под одеялом и оставив крошечный просвет, так, чтобы видеть твое лицо. Иногда ты оборачивался, и меня пробирала дрожь. Серая кожа, пустые глаза, безвольно опущенные уголки губ… От тебя исходил лютый холод. На меня смотрел не Киро, а то, что осталось от Карстена. Грустный призрак с поломанной сигаретой в скрюченных пальцах. Я закрывал глаза: мне было страшно. Через минуту, сделав глубокий вдох, я с силой потягивался, притворяясь, что только проснулся, «искал» тебя взглядом и затаскивал обратно в постель. Я грел твои ледяные ладони в своих и целовал в губы так долго и настойчиво, словно пытался вдохнуть в тебя часть своей жизни. Когда я наконец решался открыть глаза, ты уже смеялся как ни в чем не бывало. Ты ведь не был пьян, да, Киро? Ты приходил, потому что, когда я не замечал твоего взгляда, ты смотрел на меня и видел такого же призрака. Сами того не понимая, мы отчаянно заполняли друг другом свою пустоту внутри. До определенного момента нам это, видимо, удавалось. Если бы я только знал, что та ночь будет для нас последней… Мы не говорили о том, что происходит. На самом деле, оставаясь наедине, мы вообще редко подавали голос. Я не был парнем для разговоров по душам. Все это время ты спал с другими, не принимая даже мысль о нас, как о паре. Жить всем вместе было очень плохой идеей: я задыхался каждый раз, когда у тебя появлялась новая девушка. Когда то был парень — мне просто хотелось придушить вас обоих. Я не понимал, что со мной происходит. По венам красными язычками пламени бежала ярость. Что в тебе такого особенного, что меня рвет от части от жгучей ревности? Что впервые в жизни физической близости мне не хватает и нужно что-то еще? Что-то, названия чего я тогда не знал. И от этого гнев становился еще сильнее и мутил мне рассудок, заставляя бездумно крушить все вокруг. Все мои девушки имели пугающее сходство с тобой, но не задерживались у меня в постели даже до утра. Последние ночи в нашем доме я проводил один и не снимал красный шерстяной свитер: меня не переставая трясло в нервном ознобе. Когда мы пересекались на кухне — или в студии, чтобы уладить формальности, — я не сводил с тебя глаз и молчал. Ты, напротив, говорил даже больше обычного, но старательно избегал даже смотреть в мою сторону. Я ненавидел Люминора за его проницательный, понимающий, хуже того — сочувствующий, — взгляд. Ненавидел Вольфа и остальных кукловодов, которые распланировали каждую ноту, каждый шаг, каждый наш выход и выдох. Было время, когда я думал, что ненавижу и тебя. Но это лишь от усталости и отчаяния. Похоже, я понял, Киро. У тебя было так же? Когда сил осталось на одну судорожную попытку вырваться, спастись, а остальные служили лишь тягостным напоминанием о пережитой боли и немым упреком в слабости. Но дальше — невозможно. Ты молчишь. Все молчат. Зализывают раны. Договариваются с уязвленной гордостью. Возвращаются к жизни. Возвращают себе себя. А я… Забыл, как это, — быть собой. Месяц. Полгода. Год, два, три… Я все еще живу, словно во сне. Каждый день меня выворачивает наизнанку от изнурительных тренировок, а игла татуировщика вот-вот проколет вздувшиеся от напряжения вены, выводя очередной иероглиф. Я уже не помню, что он означает. Главное — не выбить твое имя в приступе тоски и ностальгии где-нибудь под ребрами. Каждую ночь, свернувшись ощетинившимся клубком на постели, я тихо, по буквам, произношу его вслух. Карстен Карл Шефер. Я ведь совсем не знаю тебя, не так ли? Но я исправлюсь, если позволишь. Я уже достаточно пьян, чтобы давать обещания. Я — тот бледный манекен, который устал бояться и наконец открыл глаза. Ты — мое электричество. Те самые двести двадцать вольт. Ты — мое наваждение. Это ведь я подкинул идею той песни. Ты — мое очень грустное кино. Я готов смотреть его снова и снова. Однажды в канун Рождества ты приготовил кексы с мандаринами. Мне досталось больше всех. Если закрыть глаза, я и сейчас чувствую на языке их горячую сладость и терпкий привкус корицы. Каждый год ты настаивал, чтобы мы ставили живую — громадную — елку, и собственноручно украшал ее, хотя на праздники мы уезжали каждый к своей семье. Дерево было слишком высоким, так что игрушки на верхние ветки приходилось вешать мне (равнодушный к празднику Люминор предусмотрительно запирался у себя в комнате). Я сопротивлялся, но только для вида. Я скучаю по этой традиции и россыпи золотистых блесток на пальцах. Той ночью, когда я впервые поцеловал тебя вдали от посторонних глаз, в Берлине неожиданно выпал снег. Местные жители не видели его несколько лет, на Рождество обычно было слякотно и дождливо. Крупные белые хлопья неторопливо вальсировали в морозном воздухе. Ты грел руки в глубоких карманах моего пальто и смотрел на меня… Странно. Озорные огоньки в твоих глазах разгорелись в настоящее пламя. То была нежность и, может, что-то большее. Я отвел взгляд и смущенно пробормотал, что, кажется, видел где-то поблизости омелу. Я до сих пор помню вкус колючих снежинок на твоих губах. Мы не закончили, Киро. Я ненавижу многоточия. Я ненавижу ноябрь. Я ненавижу зеркала. Я ненавижу слишком многое в своей жизни. Но тебя, кажется, люблю. На днях я набил еще одну татуировку. Место всегда скрыто одеждой — в крайнем случае, повязкой, — но я не забываю о ней ни на минуту и утром подолгу рассматриваю ее. Всего одно слово. Breathe. Дыши. Просто дыши. И короткая линия пульса рядом. Напоминание о том, что я есть. И буду дальше, что бы ни случилось. Вообще-то я упрямый и гордый — нам ли обоим не знать, — но сегодня, похоже, все-таки напишу тебе. Телефон со старой сим-картой тихо ждет своего часа в нижнем ящике стола. Пальцы дрожат, кнопки поскрипывают. Вот и твой номер. Почему-то мне и в голову не приходит, что ты мог уже не раз сменить его за прошедшие десять лет. Да, сегодня я напишу тебе обо всем. Впервые с момента, как погас экран. Мои бессвязные мысли… Кажется, это титры, Киро. Те, что после фильма. The End. А значит, пора начинать новый. «Привет, Карстен. С Рождеством. На днях буду проездом в твоем городе. Может, сходим в кино…?»