«Просто полюби меня сильней...»

***

            Утро. Илья, Эмир, Тамби и Рустам сидели в гримёрке и разговаривали, пока им наносили грим. Ребята были в ожидании выхода на сцену, «Читка». Всё было как всегда: солнечно и тепло, без какого-либо облачка на ясном небе, но не Илья. Молодой человек, в процессе разговора, часто и нервозно посматривал на своего коллегу и близкого друга — Кашокова, что не обращал внимания, не замечая на себе тяжëлого взгляда голубых глаз. Вся эта нервозность была из-за долгой симпатии к другу, которая засела очень давно и глубоко в его большом сердце. Илья не находил себе места из-за чувств, которые лишь усиливались рядом с брюнетом, особенно, предательски, на сцене, когда тонкие пальцы касались крепкого, но такого нежного, тела славянина. А этот запах, исходящий от Эмира: сладкий, будто карамельный, душистый и нежный, как и сам кабардинец… Его глаза, в которых хотелось утонуть… Его смех: звонкий и искренний, как у ребёнка… Его пьянящие губы, растянутые в нежной улыбке, к которым хотелось прильнуть, нет, приклеиться намертво, и не отстраняться никогда… Его, блять, тело: стройное, аккуратное и такое манящее к себе, словно самое, что есть настоящее проклятие… Но отважиться, чтобы признатья Эмиру в своих чувствах, Макаров просто не мог. Он боялся. Боялся быть отвергнутым? Не только: он боялся больше того, что если чувства окажутся не взаимными, то отношения, дружба, сойдёт на «нет» совсем и безвозвратно. Да, может он его и простит через какое-то время, но не в этот момент. И удивительно, что славянин мог пойти/полететь/поехать туда, куда бы обычный человек даже не осмелился бы и не смог. Мог сделать то, что другие бы боялись сделать. Но признатья в любви Кашокову — не мог. Трус ли он? Скорее всего. Но не для Эмира точно. В то время, как Илья ругал себя за нерешительность, брюнет лишь восхищался его силой, которая и правда удивляла, его умом, который был важен для кабардинца, его характером, что был, с виду, груб и злобен, властен, но на самом деле очень мягок и раним, а также его глазами. Глаза — это то, что больше всего привлекало Эмира во внешности Макарова: словно «Чёрное море» — красивее, синéе и удивительнее не сыщишь на всём белом свете, где бы не искал. Кашоков не то, чтобы испытывал к нему большее, чем к другу, но что-то было неспокойное на его сердечке и душé. Несмотря на то, что ориентация у него «БИсексуальность», он не особо его привлекал в плане секса. Брюнет, по-сути, был «Асексуалом», что значило то, что ему никто не интересен, опять же, в плане половых связей. Да и Илье это тоже не было важно, главное — чтобы любимый человек был рядом, даже просто находясь в объятиях. Кстати о них. Ребятам скоро уже было пора на сцену через несколько минут. Тамби, Рустам и Эмир направлялись ближе к сцене, как Кашокова останавливает Илья, который решил, что им хватит этих пары минут на важный разговор, предстоящий парочке: — Эмир, — ладонь славянина обхватывает предплечье кабардинца, — можно тебя на минутку? — звучит это очень нервно и неуверенно. Брюнет на минутку засомневался и занервничал сам, перебирая в голове самые худшие варианты тем диалога с ним. Интерес всё же перевешивал страх, поэтому Эмир решает остановиться и уделить внимание комику, одобрительно кивая на просьбу: — Да, конечно, пойдём. Они отходят в сторону, подальше, чтобы их никто не слышал, кроме их самих. Напряжение между ними наростало с каждой секундой молчания и нерешительности, затупляя и затуманивая разум и мысли. Сердце билось бешено, будто вот-вот выпрыгнет из груди Макарова, убежав куда-то далеко и безвозвратно. С губ срывались рваные вздохи. Беспокоиться начал уже Кашоков: — Илья, всё нормально? Тебе плохо? — карие глаза заглядывали в голубые, брови невольно свелись к переносице. Славянин игнорировал его обеспокоенные вопросы, концентрируясь на своих мыслях максимально спокойно. Он не хотел выдать ему одни предлоги. Вроде как взяв себя в руки, блондин решается: — Эмир, я… Но резко и неожиданно молодого человека прирывает продюсер, что был зол на парочку, прохлаждавшуюся в уголке студии: — Ребята, на сцену! Быстро! — шипел бородатый мужчина, сжимая в руках планшетку, — Ничего не хочу знать и слышать. Бегом! Делать было ничего. Илья и Эмир в спешке выбегают на сцену под бурные аплодисменты полного зала. Сев на места, незаконченный разговор не покидал их головы, витая в мыслях. Недолго проведя время в ожидании, включились камеры, был настроен звук и объявили гостя — «Григорий Лепс». Читка началась! Каждому, как всегда, дали роль и задание по тематике «Средневековье против магии», где Лепс был королём, отторгающим волшебных существ. Макар — что-то около тролля, а Тамби — феей. Рустам и Эмир были служащими королю, иными словами — «Рыцари». И вот, когда была сцена со сражение рыцарей и волшебных созданий, концовка, рыцарь «Кашоков» грозно набрасывается на тролля «Маккана», тем самым сначала надвисая над блондином, а затем уже сидя чуть выше паха, слегка ерзая. В конце, имитируя меч, кабрдинец побеждает чудище, проткнув его сердце клинком. Объявили конец. Зал разрывался от аваций. Эмир продолжал восседать на друге, как почувствовал что-то твёрдое под собой, ненашутку напугавшись и не зная, что и подумать в такой момент. Когда напуганный и непонимающий беглый взгляд устремился на Илью, слава богу, съёмка закончилась, то он просто молча отводит смущенный и виноватый взгляд, как у щенка, что сгрыз чьи-то туфли; на щеках сильный румянец и закусанная до крови губа. Брюнет осторожно встаёт с друга и, подав руку, чтобы тот встал, быстро уходит в гримёрку.

♡♡♡

Комики стояли на улице и прощались. Из рта у всех валил пар от лёгкого предновогоднего морозца, бодрящего всё и вся. Везде лежал рыхлый снег. Поговорив ещё пару минут, Тамби и Рустам уходят домой, попрощавшись с Кашоковым и поздравив с «Наступающим». Но брюнет не уходил домой, а терпиливо ждал Илью, чтобы поговорить о том курьезном случае на сцене. «Что же это было?» «Просто случайность?» «А вдруг это что-то значит?» Он ждал объяснений, но старался верить в лучшее. — «С каждым случается… Ведь так?» — кусал губы Эмир, поправляя слегка мутные от холода стёкла в очках. Наконец открывается дверь, из-за которой показывается долгожданный блондин. Он останавливается около двери и, достав пачку дорогих сигарет с зажигалкой, закурил. Он курил довольно-таки часто, но не из-за того, что у него какая-то зависимость от никотина, а от того, что вокруг — сплошной стресс, который он мог снять с помощью табачного изделия. С губ срывался едкий дым. Было видно, что Макаров нормально так нервничал. Когда он заметил кареглазого, то вообще попытался проигнорировать его, но тот не оставляет это просто так, беря ситуацию в свои руки: — Илья, подожди! — срывается с места брюнет. Нехотя, славянин останавливается. — Давай поговорим, — не просьба, а утверждение. Блондин втрепенулся. — Эмир, я прошу твоего прощения за этот случай... Это вышло так глупо и случайно, — нервно усмехался он, — Извини. Этих слов было вполне достаточно для того, чтобы убедиться хотя бы чуть-чуть в том, что все не так плохо, как казалось. Возможно, стоило поговорить об этом подробнее, конечно же, но было не до этого. Уже 31, вечер, ближе к ночи, скоро Новый Год, а они застряли тут вдвоём. Никто не хотел тратить время зря. — Ну, хорошо, — довольно сомнительно реагирует он, — Во всяком случае спасибо, что сказал. Я не сержусь на тебя, Илья, — облегчение так и читалось на его усталом лице. Раз они разъяснили ситуацию, то можно уже и расходиться по домам, правда же? — Тогда домой? — словно ждёт чего-то ещё. Чего-то большего, не сходит с замершего асфальта. Терпеливо ждёт. Но получив в ответ только молчание, кабардинец машет рукой в знак прощания и разворачивается по направлению к дому. Спустя пару шагов, сзади раздаются долгожданные слова: — Эмир, я... Я люблю тебя! — выкрикивает Илья, будто вокруг него глухие люди, глухой мир. Слова разносятся эхом по переулку, растворяясь в замершем кислороде.

Ему еще никогда так не было страшно...

Его действие заставляет Кашокова остановиться. Молчит. — Давно люблю. Очень, — голос предательски дрожал, выдавая истинные, ни капельки не поддельные чувства, — Не знаю, как ты отреагируешь на мои слова, но я признался в том, в чем боялся признаться все эти годы, — его мир рушился перед голубыми глазами, не узнав конца истории. Просто безнадёжно рушился. Давал трещины, осыпался, как старый мост, потерявший свою силу и величее. Но он ждал. Всё равно ждал. Его ждало только два варианта: либо отказ, либо, что не очень вероятно - взаимность. Неожиданно, к нему подходит Кашоков, у которого на щеках было пару слезинок, застывших от холода, что больно щипали лицо. Он подошёл близко, вплотную, рвано выдыхая горячий пар. Славянин, недолго думая, осторожно, боясь сделать больно, вытирает слёзы грубоватым пальцем, касаясь нежной кожи друга и нежно шепча: — Не плачь, пожалуйста... Не плачь, — как же нежно, как же любя и заботливо прозвучали слова поддержки... — Ты меня правда любишь? — он и сам не верил в свой вопрос. Голос теперь дрожал и у брюнета, кусавшего губы от сомнений. Как бы он не был близок с Макаровым, как бы не доверял, а таких слов он опасался всегда - вдруг обманут? Вдруг просто играют с его чувствами? — Больше всего на этом свете, Эмир, — смеётся с его вопроса Илья, касаясь уже ладонью его щеки. — Больше всего на этом свете. — И я тебя, Илюш... — нежно шепчет Эмир, упираясь в его мозолистую ладонь, пропахшую табаком. Недолго думая, Макаров касается второй ладонью щеки комика и, очень робко и также осторожно, притягивает его к себе, накрывая пухловатые губы кабардинца своими. Щетина славянина слегка щекочит и колит его личико. Поцелуй длится довольно долго, пропитанный нежностью и сладостью. Нехотя оторвавшись от Кашокова, глаза наполнились огоньками, как и у возлюбленного. Пара простояла так ещё какое-то время на холоде, а затем, взявшись за руки, ушла, растворяясь среди деревьев и света фонаря...

***

【КОНЕЦ】

Атвор идеи: sonya_parkers.

***