Навсегда и навечно.

— Ты все еще любишь меня. Не вопрос — сухое утверждение, что долбануло обухом по голове минутой ранее. Как он раньше этого не замечал? Все эти взгляды, полуулыбки, шуточный флирт, попытки прикоснуться — все это было маленькими и, на первый взгляд, такими незаметными признаниями в любви. Незаметными, разумеется, только для Дилюка, потому что, кажется, уже весь город догадался о глупой влюбленности капитана кавалерии Ордо Фавониус в самого заветного холостяка Мондштадта. Но это осознание пришло только сейчас. Когда они оба сидят в таверне после закрытия. Точнее, Дилюк приводит в порядок рабочее место, а Кэйа со всей возможной нежностью во взгляде просто наблюдает за движением его рук. За тем, как привычным движением протираются бокалы и убирается пыль со стойки, за тем, как умелые пальцы крутят стеклянную посуду на свету, пытаясь дать глазам зацепки в виде пятнышек или любой другой грязи, за тем, как Дилюк пытается сдуть с лица спадающие пряди, что выбились из высокого хвоста. Кэйа откровенно любуется этими обыденными движениями уже который вечер. И только полный дурак или слепец мог этого не заметить раньше. Ни в одну из этих категорий Дилюк себя не относил, но, видимо, все же стоило. На его заявление Кэйа ничего не отвечает, лишь как-то грустно усмехается и переводит взгляд с рук Дилюка на темное дерево стойки. Он и рад, что Дилюк наконец-то понял это. Кэйа готов каждый день доказывать свою любовь, как это было раньше. Хоть Дилюк постоянно убеждал его в том, что ему не нужны никакие доказательства, что он безоговорочно верит ему. И во что же вылилась эта слепая вера? В то, что в один прекрасный вечер Кэйа предал его. Предал самый дорогой и близкий человек, который у него остался. Открыл тайну своего происхождения, разбивая свое и чужое сердце, словно зеркало, на множество осколков, что вспарывали внутренности, выпуская наружу смоленную кровь. Одиночество скручивало легкие, не давая сделать и глотка свежего воздуха. Раньше этим спасительным воздухом были крепкие руки, что надежно прижимали ближе к груди и шепот куда-то в макушку. Я буду рядом. Всегда. Ты не один. Теперь один. И никто его уже не утешит и не услышит просьб о помощи. Иногда он позволял себе надеяться, что это всего лишь плохой сон; что он вот-вот проснется теплым утром в их родном поместье, обнятый Кэйей, у которого в волосах играют солнечные зайчики, заставляя забавно щурить глаза; что Кэйа как обычно, несмотря на его ворчание, нежно начнет зацеловывать лицо: аккуратный поцелуй в лоб, порханием бабочки мазнет губами по виску, спускаясь и поочередно целуя закрытые веки, пройдет дорожкой поцелуев по переносице и щекам, тыча кончиком носа в чужой, и, наконец, тягуче поцелует столь манящие губы, улыбаясь и чувствуя улыбку в ответ. Но, конечно же, это была всего лишь глупая выдумка потрепанного сознания. И они целых четыре года провели порознь, притворяясь незнакомыми людьми, что ничего друг для друга никогда не значили. И оба все эти годы страдали от раздирающей пустоты внутри. Оба были сломаны, сломан был внутренний стержень и, кажется, восстановлению ничего из этого уже не подлежит. Как будто чашка, разбитая неумелыми руками, что после старательно будут пытаться склеить осколки, но как бы сильны не были старания, как бы надежен не был клей, чашка уже не будет прежней — на ней паутиной расползутся трещины и рубцы. Они были разбиты, но на всех, на публике, поддерживали образ беззаботно счастливых людей, ровно склеенных после той ночи, ведь никто кроме них самих не в силах заметить отвратительные шрамы, оставленные ими на душах друг друга. А потом Кэйа стал уделять ему больше внимания в таверне, оставаться после закрытия, бросать свои наполненные чем-то тогда еще неясным для Дилюка взгляды. Иногда он рассказывал что-то из жизни рыцарей, какие-то смешные и такие неважные истории, просто чтобы скрасить тишину и возможно хотя бы начать строить тоненький веревочный мостик над пропастью между ними. Он правда старался. Старался заработать хоть один случайно брошенный взгляд в его сторону, отчаянно цепляясь за любое проявление внимания. А теперь, когда Дилюк все понял, Кэйа не знает, как реагировать и вести себя дальше. Посторонние звуки постепенно меркнут от шума крови в ушах. В голове образуется вакуум, все мысли, что навязчивой змейкой на протяжении столь долгого времени оплетали сердце, заставляя давиться сожалениями, мигом испаряются, исчезают, не оставляя и шанса ухватиться за хвост и потянуть обратно, чтобы выразить хоть малую часть его переживаний. В груди что-то рушится, опадая тяжелыми камнями в живот, скручиваясь узлом тревоги. Все резко-резко накатывает, не оставляя места бесцветному смирению, заставляет падать в омут мрачных, затягивающих словно в воду, эмоций. Голова будто взрывается от такого количества чувств, что в одночасье ярко пульсируют внутри. Теперь хочется кричать о своих чувствах, о том, как долго хотел это сказать; о том, сколько страдал и как хотел иметь возможность видеться чаще, не говоря уж о прикосновениях; о том, как бывает приходил на озеро, где они впервые поцеловались, и сидел на немного колкой траве вплоть до рассвета. Кричать о том, как безвозвратно и невыносимо сильно он влюблен. И как жаждет взаимности и трепещет под взглядом красных глаз, прекрасно понимая, что шанс того, что Дилюк испытывает ответные чувства, практически равен нулю. Но это лишь жалкая надежда или мечта, ничего более. Просто желание хоть косвенно оставаться в жизни этого человека. — Люблю. Всегда любил и, думаю, всегда буду, — это все на что его хватает, до того, как голос начинает мелко дрожать. Сейчас лучшим вариантом будет уйти, дать Дилюку время и личное пространство, тем более, что таверна уже давно закрыта. Он уже было поднимается, но ноги словно врастают в пол, не давая двинуться дальше. Иррациональное желание остаться, поговорить, возможно, услышать что-то, что чувствует Дилюк, завладевает им гораздо сильнее, нежели здравый смысл. Хочется подольше побыть рядом, потому что это все, что он может. Это все, на что он имеет право после того, что случилось. А Дилюк задает самый, как ему кажется, глупый вопрос в этой ситуации: — Почему? Кэйа как-то непонятно хмыкает, заламывая пальцы на руках, и готовиться выплеснуть на стоящего напротив человека малую долю чувств, что гложат его уже не первый год. — Почему? Разве это не очевидно? Ты тот, кто всегда заботился обо мне в детстве и продолжаешь заботиться до сих пор, хоть и не показываешь этого. Тот, кто защитит, если это понадобится, и не только меня, а весь город. Ты тот, кто даже после всех моих ошибок не оттолкнул до конца. Кто позволяет оставаться относительно близко. Ты тот, кто дает мне мотивацию жить. Тот, кого я хочу сделать самым счастливым человеком. Почему? Потому что мое сердце было отдано тебе еще с той самой минуты, как мы встретились в первый раз. Я люблю тебя за то, что ты это ты. Навсегда и навечно. Он делает глубокий вдох. Кэйа и не заметил, как выпалил это на одном дыхании. Моментально разворачивается, пряча чуть влажные глаза за челкой, и делает шаг назад. Сердце, по ощущениям, готово пробить грудную клетку с одного удара. Еще шаг в сторону выхода. Горло будто сдавливают в тиски чьи-то руки. Шаг. Пропасть между ними становиться все больше и глубже. Каждый новый удар ступни по дереву пола — удар со всей силы по жизненно важным органам. Выйти отсюда сродни самому ужасному преступлению. Но тут запястье перехватывает теплая ладонь. Рука в перчатке неуверенно оглаживает голую кожу, посылая тысячи мурашек по всему телу. — Что ты делаешь? — спрашивает робко, будто боится получить ответ. Заранее запрещает себе надеяться и покорно ждет свой приговор. Пальцы Дилюка спускаются ниже, постепенно сплетаясь с чужими. Он прокашливается (но голос все равно чуть ниже обычного) и просит повернуться. Кэйа медленно оборачивается, с непониманием глядя на Дилюка. — Я тоже, Кэйа. Тоже навсегда и навечно. И все разбитые осколки срастаются, образуя правильную форму чашки, без пропитанных болью трещин.