Двенадцать

Часы Анкер на рыночной площади Вены отбили первый полуночный удар. — Вылезай, пора желание загадывать. Сальери, мягко улыбаясь, чуть сдвинулся на диване, освобождая место рядом с собой. Из-под позванивающей игрушками ёлки на него весело и взволнованно сверкнул медовыми радужками Моцарт с мишурой, обмотанной вокруг шеи. Хихикнул, в последний раз поправил золотистый фарфоровый шарик с драконом на нижних ветвях и порхнул на диван, сразу к Антонио на колени, начисто проигнорировав оставленное ему место. — Загадаю, не волнуйся... В наполненной шуршащими гирляндами тишине замершего под снежным одеялом города отзвучал второй удар часов. Моцарт прижался к Сальери ближе, закинув руки ему на плечи. — Мишура твоя щекотная, снял бы... — пробурчал Антонио, тщетно пытаясь обнимать Амадея так, чтобы поменьше контактировать с его импровизированным боа. К его удивлению, Моцарт не отшутился, как обычно, в духе «Терпи, она такая же вредная, как я», а покорно потянул гирлянду прочь с шеи. Третий удар гулко прокатился по мощёным венским улочкам, отдался лёгким звоном по освещённым тёплым светом витринам маленьких пекарен и замер под мостами. В небольшой уютной квартире на окраине города Амадей скользнул взглядом по чуть удивлённому лицу Антонио, и, не удержавшись, выправил прядь смоляных волос у него из-за уха. — Тонио... — М? — Ты счастлив? Сальери свёл ладони на лопатках Моцарта и серьёзно кивнул, глядя ему прямо в глаза. Часы пробили в четвёртый раз, и ветер стих окончательно, позволяя снегу плавно опускаться на крыши домов. Амадей прерывисто вдохнул, унимая волнение, и поймал взгляд Антонио. Было немного страшно увидеть в нём темноту и холод, но Сальери смотрел уверенно, тепло и плавлено, как будто утягивал в горячий-горячий шоколад с корицей. Пятый удар часов отразился от алеющей звезды на верхушке ёлки, как будто даже немного колыхнув её. Антонио осторожно погладил Амадея по щеке кончиками пальцев, и тот расслабился, снова улыбнувшись — так, что стала видна щербинка между двумя передними зубами. — Да, солнце. Я счастлив. Куранты прозвучали в шестой раз, попав в унисон с аккордами нетленной «АББЫ», приглушенно поющей из старенькой потрепанной колонки. Моцарт игриво чмокнул Сальери в кончик носа, и, прежде, чем тот успел возразить, потянул его прочь с дивана, к ёлке, чуть раскачиваясь в такт песне. — Потанцуем, маэстро? — тихий шёпот и горячее дыхание в ухо заставили Антонио чуть дрогнуть и шутливо закатить глаза, перехватывая ладони Амадея в свои. Седьмого удара часов они не услышали: Моцарт прибавил звук. Сальери не умел танцевать. Да и Моцарт, что греха таить, тоже. Но зато умел неловко кружиться и смешить Антонио, балансируя в его руках в попытке изящно развернуться. Изящно, разумеется, не получилось. Восьмой раскат курантов так и застал их: Сальери, фыркая, поддерживал потерявшего равновесие Моцарта. Равновесие поймать Амадею так и не удалось, поэтому он просто схватился за плечи Антонио и ткнулся носом в его шею, не преминув осторожно поцеловать размеренно бьющуюся на ней артерию. С девятым ударом часов Сальери вернул Моцарту поцелуй — в лоб. Осторожно, как самое хрупкое создание на свете, прижал поближе к себе и замер, нежно перебирая тёплыми пальцами соломенные амадеевы кудряшки. Моцарт затих тоже, не желая испортить такой момент. Часы пробили в десятый раз, окатывая притихшую Вену дыханием нового оборота планеты вокруг солнца. Амадей поднял голову и рассеянно прошёлся самыми кончиками пальцев по щеке Антонио. Тот наклонился к нему ближе. Одиннадцатый удар часов был созвучен вздрогнувшим сердцам. Амадей привстал на цыпочки, и Антонио привычно поддержал его, помогая стоять крепко. У Моцарта перехватило дыхание, когда он потянулся к Сальери. Казалось бы — в какой уже несчётный раз. Казалось — как будто в первый. — Амадей. Я тебя люблю. — Антонио почти не шептал, просто выдохнул эти слова, но большего и не нужно было. Моцарт сморгнул с ресниц выступившие слёзы и отозвался — на грани слышимости, так, что Сальери почувствовал на губах его дыхание: — Невозможно, чтобы всё правда было так хорошо. Антонио вместо ответа улыбнулся и притянул Амадея ещё чуть ближе, позволяя наконец поцеловать себя. Раздался последний, двенадцатый удар курантов.