Пожалуйста, согрей мое сердце.

«Знаешь, когда я впервые увидел тебя, мне показалось, что старая яблоня возле моего дома вновь зацвела. Будто я мог бы в любую секунду протянуть руку и поймать падающие нежно-розовые лепестки, потереть их между пальцами и представить, как я убираю лепестки из твоих мягких волос. Каким шампунем ты их моешь? Ха-ха, я был бы не против, чтобы и мои волосы пахли тобой. Знаешь, как сильно мне хотелось утянуть тебя к реке в летний зной, когда я видел, как ты с румянцем на щеках спешишь из магазина сладостей. Никогда у меня не получается разглядеть, что же ты так заботливо сжимаешь в руке, поэтому я научился делать все эти вкусные вещи из того магазина. Только вот песочные лотосы все никак не выходят. Может быть, ты согласишься приготовить их вместе со мной? Знаешь, когда ты одиноко выходишь из университета, забыв шарфик, пока дождь стучит по крышам с каждой секундой все сильнее, пока ветер срывает бурые листья с хрупких веток, мое сердце сжимается. Словно весь твой суровый образ рушится и ты сам становишься этой хрупкой веткой. Надеюсь, ты все-таки воспользовался моим зонтом? Прости, отдавая его тебе, я так быстро убежал, что самому стыдно. Знаешь, когда я видел, как ты греешь руки дыханием, потому что забыл перчатки в лютый мороз, мне так наивно по-детски хотелось взять твои ладони в свои и отогреть уже своим дыханием, а на твой вопросительный взгляд глупо улыбнуться, ответив, что я на самом деле хотел вытащить свои перчатки из кармана, но перепутал движения от растерянности. Ты заметил, что в тот день выпал первый снег?.....» Чу Ваньнин держал в руках недописанное письмо, стоя в окружении коробок. Все эти вещи ему прислали семейство Сюэ и Ши Минцзин, чтобы помочь обустроиться в новом доме. Пять лет. Пять лет Чу Ваньнин пролежал в коме, пока мир вокруг менялся, его ученики взрослели, а друзья старели. Но он уже не грустил, ведь ему обещали, что обязательно наверстают упущенное. Один человек особенно сильно обещал. Чу Ваньнин осторожно поглаживал слова, написанные знакомым почерком, и в прекрасных глазах феникса плескалось множество эмоций, что словами не описать. Тепло, нежность, любовь к этим неряшливым иероглифам были удивительно сильны. Входная дверь хлопнула, и на пороге комнаты появился высокий юноша, обмотавший вокруг себя бело-синюю мишуру, растянув губы в широкой улыбке. — Учитель, вы только посмотрите! — юноша протянул мужчине один конец шуршащего украшения. — В кладовке я нашёл коробки с украшениями. Думаю, это подойдёт, чтобы украсить ёлку. За окном крупными хлопьями снег падал на землю, сверкая по тёплым светом уличного фонаря. Чу Ваньнин обернулся, чтобы взглянуть на Мо Жаня этими полными эмоций глазами, заставив собеседника замереть, обратив внимание на лист бумаги в руках любимого. Чу Ваньнин протянул одну из рук, осторожно беря протянутый конец украшения. — У нас ведь даже нет ёлки, — произнёс мужчина, — купить новую мы уже не успеем, осталось всего пара часов. Не обязательно отмечать в этом году… Мо Жань осторожно коснулся плеча учителя, поглаживая его большим пальцем, из-за чего мужчина замолчал. — Учитель, я ведь обещал вам. Это первый ваш праздник после стольких лет, поэтому давайте сделаем все, что сможем? Тем более, новогодняя елка — просто красивое дерево, которое мы украшаем, — Мо Жань убрал руку с плеча учителя, подхватывая оставшуюся часть мишуры и оборачивая ее вокруг Чу Ваньнина. После проделанного действия Вэйюй без зазрения совести заключил талию учителя в кольцо рук и продолжил, пока речь не зашла о праздничных традициях: — Учитель намного красивее новогодней елки даже без украшений. Не хотите ли стать символом этого года, ха-ха? Чу Ваньнин слегка поперхнулся от этого заявления, что даже сначала не обратил внимания на то, как заботливо его прижимают к юноше сильные руки. Вдруг сердце решило, что ему нужно резко ускорить темп; забиться так сильно, будто ему хотелось грудную клетку проломить и добровольно лечь в чужие руки. Бесконечное тепло окутало Чу Ваньнина, что он забыл и про старое письмо, и про тонну коробок, и про ингредиенты для пельменей на кухне, сфокусировав свое внимание лишь на одном человеке. А чужое сердце отставать не желало — билось в унисон, и неясно, кто быстрее сможет освободиться от оков множеств сосудов и костей. Мо Жаню волю дай, и он сотней добродетелей отплатит за одно мелкое доброе дело. Мо Жаню свободу дай, и уже собственной жизнью он побрезгует ради любимого. Чу Ваньнин это видел, чувствовал собственной рукой, лежащей на груди юноши, и само собой получилось, как мужчина в этих объятиях растворился, показывая — я здесь, я благодарен и я не хочу, чтобы ты уходил. «Знаешь, когда ты впервые ко мне подошел, ты показался мне ужасно шумным, но позже я смог разглядеть, сколько добра, перекрывшего все прошлые впечатления, в тебе было. Ты на солнце был похож, как и сейчас, возможно, поэтому зацвел хайтан — мой шампунь с этим же запахом. Знаешь, я бы не выдержал, если бы согласился на твою авантюру, но позволь мне узнать, какие любимые блюда твои? Я понимаю, они очень остры, но позволь мне попробовать. Хотя бы обычную кашу. Знаешь, тот зонт до сих пор в прихожей лежит. Можешь плохо судить, но я был слишком жаден, чтобы его вернуть. Ты так торопился, что совсем забывал о себе, надеюсь, ты не выкинул тот жуткий шарф, что я незаметно — уже не уверен — подложил тебе перед этим? Прости, я совсем неумел. Знаешь, я долго смотрел, как снежинки падают и тают в твоих волосах. Твой нос раскраснелся, а щеки тем более. Сам без перчаток — жаловался об этом Цзымину все утро. И еще думаешь о комфорте другого, наглый мальчишка? Но я бы позволил…» Две фигуры, крепко обнявшись, неподвижно стояли у окна. Не было между ними неловкости или стыда — лишь любовные мысли, что отражались во взгляде. Соседские семьи решили запустить фейерверк — сотни тысяч огней, освещающих небо, точь-в-точь повторяющих биение сердец. И тихий шепот на ушко, наконец, все прояснил, заставив письмо из рук Чу Ваньнина упасть прямо на пол. Бесконечная нежность охватила два сердца, сжала крепко, что стало трудно дышать. Пожалуй, лучше услышать все лично, чем читать старое письмо и гадать, что же должно быть дальше, что же в конце автору хотелось сказать? Люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя. Пожалуйста, позволь провести с тобой всю свою жизнь? Чу Ваньнин позволил.