Лишь там живу я

Ойкава вдохнул аромат ромашек, голова закружилась от переполняющий эмоций. В шкафчике он нашел небольшую вазу, наполнил ее водой и поставил туда цветы. Похлопал мокрыми руками по горящим щекам и заулыбался. Лето в том году выдалось по-настоящему жарким. В аудиториях университета настежь открывали окна, обмахивались тетрадями и ставили на стол бутылку с водой, которая вскоре нагревалась и становилась непригодной для утоления жажды. Смельчаки и вовсе обливали себя с ног до головы, приходили в тонких водолазках и шортах. Ойкава считал себя парнем смелым, но также и красивым. А, как известно, красота требует жертв: Ойкава шел домой на ватных ногах, проклиная свою безупречную блузку и дорогие штаны с завышенной талией, которые делали его тело подтянутым и стройным. Не будь эта неделя учебы последней, Ойкава, быть может, все-таки не выдержал бы и присоединился к группе парней, щеголяющих своей сгоревшей под палящим солнцем кожей. Ойкава перепроверил все окна в квартире: все ли открыты или какое-то осталось закрытым? Нужно больше прохлады, по возможности– создать сквозняк. Все окна оказались открытыми, а сквозняка почти не было. Лишь изредка легкий ветерок колыхал цветы на кухне. Эти цветы он купил сегодня после занятий у одной милой женщины. Она стояла у пыльной дороги каждый день и продавала цветы, и Ойкаве стало немного жаль ее. Женщина продавала обычные полевые цветы, и их покупали либо скромные романтики, либо подростки, которым розы казались дорогими и откровенными, а ромашки и одуванчики– милыми и нежными. Ойкава, как известно, не относился ни к первым ни ко вторым. Честно признать, цветы он в принципе не очень любил и покупал редко. Любимого цветка у него тоже не было. Но купленные ромашки доставили ему невероятное удовольствие и наслаждение, как если бы они были купленной за огромные деньги картиной, на которую то и дело бросаешь взгляд из-за ее стоимости и вопрошаешь: «Неужели я купил это?». Ойкава вздохнул и провел рукой по кудрявым волосам. На часах было пять вечера, почти половина шестого. Ожидание было томительным и мучительным, но в то же время оно приятно разливало теплую волну легкого волнения перед долгожданной встречей, которая– Ойкава был уверен– пройдет восхитительно. Иначе и быть не может. Он был готов к ней еще с начала этого дня: еще утром он привел квартиру в порядок, протер пыльный патефон, разложил на столе пластинки и выбрал самые любимые. Все было почти идеальным. Единственное, что так и осталось без должного внимания, это его внешний вид. Ойкава весь день думал, что ему надеть, но так и не смог придумать подходящий вариант. Все было не то, все было лишним, вычурным, слишком не таким, каким хотелось бы видеть. Ойкава стоял перед зеркалом в обычной белой рубашке и в обычных черных штанах с завышенной талией, которые не придавали его виду никакой особенности. Ойкава нервно подернул плечом. Времени оставалось все меньше, а он, кажется, не готов, как бы ни старался. Он еще пару минут смотрел на свое отражение в зеркале, вертел головой в поисках чего-то подходящего, но все же махнул рукой и вернулся на кухню, где вновь вдохнул аромат ромашек. Настроение немного упало, он был зол на самого себя, но уже не мог ничего поделать с этим. «И чего я должен так волноваться? Как ребенок какой-то. Захочет– я понравлюсь ему хоть в одежде фермера. Да хоть дворника! А не захочет– значит ну его…» Но в глубине души Ойкава все еще волновался. Он безумно, до какого-то слепого опьянения хотел быть самым красивым, самым умным, самым подходящим, самым-самым– лучшим, когда был рядом с этим беспорядочным парнем. Забавно получается: они полные противоположности, и своими желаниями быть самым-самым Ойкава лишь усиливает эту пропасть между ними– но он ничего не мог поделать с этим. Должно быть, рядом с ним он просто терял свою голову. Звонок в дверь заставляет Ойкаву вздрогнуть и зачарованно захлопать ресницами. Облизнув сухие губы, он быстрым шагом идет в прихожую, но останавливается на полпути забегает в спальню, чтобы еще раз заглянуть в зеркало, и наконец открывает дверь. Иваидзуми выглядит расслабленно и спокойно. На нем бежевые брюки и чуть помятая футболка. Ойкава мельком подмечает капельки пота на его лбе и чуть мокрые волосы у висков. Под его глазами залегли небольшие мешки– в последние дни он усиленно готовился к сессии, не спал ночами и успешно сдал ее. Вообще, Иваидзуми нравился учителям своей серьезностью и трудолюбием. Ойкава называл это глумлением над здоровьем, хотя сам был таким же. Иваидзуми проходит на кухню, попутно кидая рюкзак в дальний угол, и со вздохом садится за стол. На мгновение Ойкаве кажется, что парень напряжен, но вот он потирает пальцами переносицу, взъерошивает колючие волосы– и вновь становится спокойным и непроницаемым. –Чаю?– глупо спрашивает Ойкава. Его голос непривычно тихий. Иваидзуми кивает. Ойкава ставит чайник на плиту и достает из шкафчика заварочные пакетики. Спиной чувствует, что за ним внимательно наблюдают, а когда оборачивается, то сталкивается с пронзительным взглядом серых глаз, в котором Ойкаве чудятся нежность и забота. По коже пробегают мурашки, и Ойкава вновь отворачивается, чувствуя, как краснеет. –Хочешь послушать музыку? –Хочу,–отвечает Иваидзуми. Ойкава приносит из спальни стопку пластинок, которую он лично выбирал еще утром. Он раскладывает их перед Иваидзуми и дает ему выбрать ту, которая понравится лично ему. С замиранием сердца он наблюдает, как загорелая рука Иваидзуми тянется к пластинке с Квин– к его самой любимой. Иваидзуми открывает крышку патефона, и помещает диск под иглу. Неспеша, игла начинает двигаться по диску, и в ту же секунду комната наполняется песней Somebody to love. Ойкава слабо улыбается и начинает тихо напевать. Иваидзуми усмехается и оборачивается. Смотрит Ойкаве прямо в глаза, делает шаг в его сторону и протягивает руку. Ойкава не умел танцевать, Иваидзуми– тоже. Никто из них не посещал занятия по танцам, никто не ходил в клубы, но они мягко обняли друг друга и двигались не в такт песне, а в такт чувствам, теплеющих внутри: спокойным, тихим и нежным. Иваидзуми мягко сжимал руку Ойкавы и бережно придерживал его за талию, будто боясь, что он может распасться на мелкие осколки, которые потом будет невозможно собрать в тонкие запястья и белоснежную кожу. Ойкава терял себя в серых глазах, которые, казалось, не имели дна. Все вокруг будто перестало существовать, лишь песня размыто прорывалась в затуманенное сознание. Ойкава хотел знать, что чувствовал Иваидзуми в тот момент, но спросить так и не решился. Вместо этого он положил голову на его грудь и, чувствуя мягкие прикосновения к спине, закрыл глаза. И пусть весь мир не существует, пусть будут только они вдвоем. Свист чайника был неожиданным и даже немного пугающим. Они оба отпрянули, будучи вырванными из их личного мирка, и отошли друг от друга. Иваидзуми сел за стол, а Ойкава вернулся к плите. Подрагивающими руками он налил кипяток в кружки и поставил их на стол. Ойкава со стыдом вспомнил, что не купил никаких конфет. Он должен был купить их, но отвлекся на цветы и совершенно забыл про конфеты. –К чаю у меня ничего нет,– стыдливо произносит он и прикусывает губу. Иваидзуми кивает и встает из-за стола, скрываясь за поворотом. Слышится шуршание, а потом Иваидзуми появляется в комнате с коробкой конфет в руках. –Надеюсь, они не растаяли. Конфеты все же растаяли, что вызвало улыбку у Ойкавы. Тем не менее, он взял в руки конфету, вымазывая пальцы в шоколаде, и откусил, запивая тянущуюся сладость чаем. Он слышит смешок Иваидзуми и наблюдает, как он кладет всю конфету себе за щеку и раскусывает, а затем запивает. Ойкава тихо смеется и поступает так же с оставшейся половиной конфеты. Затем у них начинается какая-то странная игра, отчет которой не отдавал ни один из них: словно дети, они на перегонки ели конфеты и запивали чаем. В их глазах плясали искринки задора и счастья от такой детской непосредственности. В конце концов, они оба заливаются смехом. Оба измазанные в шоколаде, но радостные. Ойкава театрально вытирает слезинку и машинально поправляет воротник, когда понимает, что его руки все еще вымазаны шоколадом. Он пару раз ошарашенно моргает, пытается вытереть шоколад на лице, но, глядя на улыбающегося Иваидзуми, понимает, что сделал лишь хуже. Ему хочется хлопнуть себя по лбу за такую глупость, как вдруг Иваидзуми встает, подходит к раковине, подзывая к себе Ойкаву, и подставляет свои руки по струю воды. Ойкава подходит и становится напротив. Зачарованный, он следит за движениями Иваизуми. Своими мокрыми руками он дотрагивается до лица Ойкавы, проводит прохладными пальцами по коже и проводит чуть дольше, чем это бы потребовалось, почти поглаживая. Затем переходит к воротнику. Иваидзуми берет в руки край его рубашки и чуть оголяет тонкую шею. Трет ткань пальцем, пытаясь стереть пятно. Ойкава почти не дышит. Вспоминает, как Иваидзуми касался его шеи, как целовал ее и обжигал своим горячим дыханием. Ойкава приподнимает подбородок, открывая шею еще сильнее, и чуть подается вперед. Иваидзуми на мгновение замирает, но затем усмехается и отходит. Ойкава чувствует, как краснеют щеки, и злобно фыркает, когда Иваидзуми невозмутимо садится за стол и отводит взгляд в окно. Он бы почувствовал себя неловко и даже глупо, если бы ему не было, на что надеяться. Иваидзуми все еще сидел здесь, в этой душной комнате с патефоном, пил горячий чай ( кто вообще пьет горячий чай в такую жару?) и кидал насмехающиеся взгляды на Ойкаву. Ойкава все еще надеялся на эту искреннюю и вечную любовь.

***

Потом наступили 90-е*, и их разорвали поезда, летящие в разные города. Это было темнеющее небо, слякоть под ногами, дрожащие совсем не от холода руки и стеклянные глаза. Прощаться было болезненно и холодно– холоднее, чем погода в тот день. Ойкава хотел обнять Иваидзуми, но остановился на полпути. Что-то мерзкое внутри царапало его, и ему хотелось скулить как собаке. Иваидзуми, похоже, заметил это– он вообще был слишком проницателен– и обнял его, но сквозь куртку Ойкава не мог ощутить теплоту его кожи и биение сердца. Слезы все же покатились по щекам Ойкавы. По отрывистым вздохам Ойкава понял, что Иваидзуми тоже плачет. –Не плачь, пожалуйста,– умоляет Ойкава, но его слова тонут в гуле приближающегося поезда. Потом начались холода, причиной которым была не только погода– совсем не она. Ойкава работал днями и ночами, чтобы получить необходимые деньги. Мысли вертелись вокруг оставленных в родном городе родителей и Иваидзуми, который тоже был вынужден работать вдали от семьи. И вдали от Ойкавы. Они пытались поддерживать связь: звонили по телефону, писали длинные письма– но чувствовали, как то невидимое, что было у них раньше, ускользает от них. Сидя в унылой комнатушке с ободранными стенами и шмыгая носом, Ойкава набрасывал на себя одеяло, забирался на кровать и подолгу сидел, со слезами на глазах вспоминая то самое начало 80-х, когда на улице стояло жаркое лето, на кухне играла пластинка Queen с Somebody to love, а напротив сидел темноволосый парень– привлекательный и счастливый. Не с красными от слез глазами, не с бледной кожей и обкусанными губами. Ойкава бережно сжимал дрожащими пальцами их фотографию. Вот они: сидят плечом к плечу, держатся за руки и улыбаются не только губами, но и глазами, а щеки их румянятся от теплых чувств. Теплые, теплые чувства… Ойкава засыпает, пока одинокая ледяная слеза стекает по его щеке, все так же держа в руках фотографию.