Созвездие родинок

      Когда Ян впервые увидел её, он подумал только о бруснике в сахаре. Ну, а ещё о том, что очаровательный пони и немного упрямый ослик обязательно подружатся.       Кто ж знал, что точно так же подружатся и хозяева животных.       Она была упрямой. Очень. Стояла на своём, предлагала здравые идеи. Действительно, как её серый ослик с красными помпонами на уздечке.       Её можно было бы принять за мальчишку — нескладная, несколько угловатая фигура, короткая стрижка с косой чёлкой падающей на глаза. Феодосия стряхивала её, убирала за уши и упрямо не отращивала.       Ян не брал на долгие охоты книг. До встречи с Федей, как он вскоре привык её называть, хотя Феодосия и фыркала на это обращение не хуже своего ослика, Ян просто до изнеможения скакал по горам, высматривая нечисть. А потрм появилась она и принесла с собой в его жизнь долгие посиделки ночью у костра, перебор струн лютни и шелест страниц древних фолиантов. Феодосия была магом. Она без проблем могла и расплавить негодную заготовку, лишь зачерпнув энергии, и сжечь небольшой лес, но не делала этого. Вместо такого грубого использования своей силы, она зажигала всё вокруг себя. Ловила светлячков, освещала тёмную ночь своей улыбкой, в отблесках костра становящейся более волшебной.       Ян работал один. До того, как встретил Федю.       Чародейка подкормила пони Яна свежим персиком, непонятно у кого стыренным, и сталв звать его Радостью, вместо Астрата. А он и не понял сам, когда начал просыпаться с расслабленным лицом.

***

      Купец разложил на прилавке свой товар. Как бы ни хотелось охотнику подольше полюбоваться на замечательные гравировки, выполненные умелой рукой, сияющие в солнечном свете, или говорить с металлом, сегодея он пришёл с чётко определённым намерением.       Лунная сталь блеснула кровожадным тусклым. Парные кинжалы мгновенно привлекли внимание охотника. Было бы неплохо отыскать ещё несколько таких, метательных…       Он поморщился. Выбирать не приходилось. Лунная сталь добывалась в одних только копях на всё восточное побережье и, к тому же, была очень сложна в обработке. А вследствии этого — не каждому по карману. — Эти, — он указал торговцу на выбранное оружие. Тот склонился над оружием, теперь с некоторым опасением поглядывая на парня. Ян мог его понять. Сам рос с такими же опасениями приглядываясь к каждому прохожему рядом. Если человек мог себе позволить далеко не дешёвое оружие и ткани на одежду, значит у него водились деньги. А такое можно было наблюдать только у двух основных групп населения княжества Ландрим.       Церковники и дворянство. Инквизиторы, которым, в… охотах, просто необходимо было редкое и потому безумно дорогое снаряжение, правда, не сильно выделялись. Их отличали лишь широкие накидки или мантии с защитной вышивкой, в которых было удобно и ездить верхом, и драться, и быстро скидывать загоревшуюся ткань.       Другое дело дворяне. Им выбор диктовал даже этикет. Они, одетые безукоризненно красиво, удобно, дорого, должны были подбирать себе снаряжение под стать. Хорошее, дорогое и красивое. Лунная сталь была именно такой. Жизнь любого дворянина могла зависеть от хорошего кинжала — одна К’рианн знает, сколько в высшем свете плелось интриг и готовилось покушений. И сколько раз ночной порой человек вздрагивал, неосознанно подбираясь к запрятанному под подушкой оружию.       Ян не был ни инквизитором, ни дворянином. Он был охотником на словах, и наёмным убийцей на деле. Убивал он, конечно, нечисть, но всё же. А клинки лунной стали считались самым действенным, после огня, конечно, против неё оружием. — Прошу, господин.       С купцом они потом поладили. Дядюшка Райм, как торговец разрешил себя называть прсле третьего праздника вместе, часто привозил редкие и очень полезные Яну товары. И дело пошло. Охоты, одна за другой, становились всё масштабнее и удачнее. И как раз перед такой, одной из самых масштабных зимних облав на восточном побережье, в лавке охотник встретил Феодосию.       Она вскинулась, услышав звук открытой двери, обернулась на него, дёрнула правой щекой. И на ней дёрнулось, словно оживая, созвездие Лебедя.       Корина Льенн, практикующая целительница из обедневшей дворянской семьи, пришедшая с Яном, удивлённо посмотрела на него, понимающе улыбнулась и отозвала купца порыться в травах.       Льенн была очень умной, а более того, проницательной женщиной. И она почему-то подумала о бруснике в сахаре. Сладко-кислая ягода, её есть одно удовольствие, осоьенно закидывая в рот горстями, только что сорванную.       Льенн знала, что красные помпончики на уздечке ослика зачарованы. Льенн знала, что Ян больше не бросит глубоко в душе одинокую Федю. Льенн знала всё это, но не хотела, отчаянно не хотела признавать, что в груди разрастается такая же, сосущая силы, одинокая боль. Пустота на месте сердца, так бы сказал поэт…?

***

      Костёр выбросил в ночь сноп искр. Загудел, заискрился, засиял, словно из языков пламени прямо сейчас рождался бессмертный феникс. Корина сидела перед ним одна, у северного склона Холодных скал, зная, что эта, от отчаяния начатая охота-экспедиция, станет для неё последней. Зная, что она одна и осталась только горячая молитва в небеса, бешеная кровь и проклятое тысячи и миллионы раз отчаяние, заставляющее бросаться грудью на железные вилы, нырять под лёд и прыгать в пламя. Корина это знала. И потому без страха, с каким-то даже облегчением загнанного зверя, нырнула в резко уходящую вниз пещеру, когда-то ставшую шахтой.       Она её и похоронила.

***

      Звезда засияла, стараясь то ли стать ярче и светить так же ровно, как светила до того, то ли погаснуть наконец, в неверном утреннем небе. Огонёк мигнул, едва ли на мгновение скрытый облаком и вспыхнул сапфирным блеском, открывая холодный и строгий, большой глаз Лебедя.       Феодосия вскинула голову, проглотила пару ягод, непонятно как сохранившихся на самом дне её зачарованной седельной сумки. — Знаешь, мне всегда кажется, когда я смотрю на звёзды, что а одна. Абсолютно. Эта холодная и недосягаемая красота сначала изумляет, потом привязывает к себе, а затем… исчезает. И я одна. Сердце рвётся к звёздам, но я не могу до них добраться. И мне некому, некому рассказать об этом… — она сбилась, зачастила и слова хлынули, как слёзы — неудержимым горячим потоком.       Ян обнял её. Он знал, что Льенн думала точно о таком же. Только ей некому было рассказать.       Ян крепче прижал к себе Феодосию. На щеке её дёрнулось, словно оживая, величественное созвездие Лебедя.