Тень

Мирабель видит его впервые в стенах, когда тень странно складывается за картиной. Ей нет пяти лет, и мама тревожно ведет её за руку подальше — зелёное свечение двух глаз за тонким холстом надолго запоминается ей. На следующий день ожившая тень дарит ей конфеты. У тени густые кудрявые волосы, лицо улыбчивое, но уставшее, кажется, от десятилетий тяжести — Мирабель слишком мала, чтобы знать об этом, но она видит это отчетливо, ярко. Тяжело не видеть. Мирабель спрашивает бабушку, кто изображён на гобелене рядом с мамой и тетей Пеппой. Мирабель видела дверь с именем Бруно — она знает, как его зовут. Других изображений тени нет в их доме. Бабушка отвечает: никто. Бабушка говорит холодно, и Мирабель думает — вот, значит, как оно. Быть никем. Мирабель не знает о Бруно ничего. Лишь то, что он невыносимо уставший, мягко улыбается и делится конфетами, волшебным образом появляющимися в его руках с кухни, которые бабушка не даёт пробовать до праздника. В доме не говорят о Бруно. Мирабель бы хотела поговорить.

***

Им пугают, словно он детский кошмар. На самом деле, думает Мирабель, он кошмар взрослых. И проходят годы, а она так и не представляет, по какой именно причине. Она ведь, на самом деле, страшнее, верно? Она хуже. О Бруно не говорят, но о ней — ох, как же говорят о ней. Слабое звено. Ошибка. Недостаточно хороша для своей чересчур великолепной семьи. Наверняка, думает она порой, кузены и кузины мечтают втайне быть ей — то, сколько взвалено бабушкой на их плечи, неизмеримо больше того, что могут вынести люди. Мирабель вспоминает взгляд Бруно, и внутри неё всё леденеет. Но Мирабель это не мешает себя ненавидеть. Себя, не оправдавшую ожиданий, себя, что подвела свою семью. Мирабель это не мешает вспоминать о нём — наверняка он единственный мог бы понять это чувство. Никто из них даже не пытается, потому что она не стоит таких стараний. Ей одиноко. Куда же ты пропала, её дружелюбная тень? Вопросы о магии, покидающей её семью, приводят её в комнату, в которую она никогда не могла, но всегда хотела попасть. Дверь с именем Бруно издевательски глядит на неё. Старое предсказание говорит ей, что дом будет разрушен по её вине. Мирабель плачет, думая о взгляде бабушки, об её укоризненном тоне голоса, об ощущении, что ей нет места в этой семье. Мирабель думает — каково бы вам всем было, если бы вы были такими же, как я, бездарными. Мирабель думает — прожили бы вы хоть день так, как я это делаю всю жизнь? Что-то в ней злится — так ярко и отчаянно, словно костёр. Но второе, болезненное, гнетущее и тяжелое чувство, годами сидящее внутри, точно ржавеющая шрапнель, не даёт этому пожару разойтись. Мирабель хочет исчезнуть, просто чтобы прекратить мешать.

***

Его рука ловит её быстро. Мирабель не успевает подумать о падении. Круги под глазами и усталость размером с десятилетия. Дядя Бруно живет в стенах. Дядя Бруно не покидал дом. Радость внутри Мирабель сияет, как тёплый огонёк свечи, но после что-то в ней меркнет, и это чувство мешается с отчаянием. Дядя Бруно живет в стенах. Дядя Бруно не покидал дом. Он всё ещё здесь, думает Мирабель. Он всё ещё несчастен. Она никогда не позволяла себе всерьёз думать о том, чтобы жить где-то в других местах. Но почему-то думала, что, наверное, где-то в них дядя Бруно мог бы стать счастливым. Что если он смог… Наверное, сможет и она. Иногда она представляла, как дядя Бруно забирает её отсюда. Куда-то в другое место, где ей больше не нужно будет беспокоиться о том, что она недостаточно хороша. Не нужно будет плакать. Не нужно будет думать о бабушкиных глазах. Но Бруно здесь, с ней. В стенах их дома. Не где-то, где этого дома нет. Мирабель плачет. Он, растерянный, даже не представляет, почему.

***

— Да, я тебя правда видел, — говорит он, когда их разговор более-менее складывается, а мамины пирожки, которые он утащил с кухни, стоят перед ней на том, что он называет столом. Какое-то время назад она и не могла представить, что ей будет уютно в подобном месте — гнилое дерево на стенах тревожит взгляд, но не заставляет хотеть уйти. — С детства. Как шагала. Росла. Не получила дар. Мирабель странно. Он явно мало разговаривал последние годы… с кем-то, кроме крыс и самого себя. — Ты любимая племянница. Не говори другим. Хотя. Они бы и не обрадовались, да? — он неловко потирает затылок. Действия его резковаты и обрывочны. Дядя Бруно, их кошмар, их детская страшилка, нервничает, пока говорит с ней. — А ты… рада? Мирабель кивает. Не обдумывая. И улыбается. — Я тебя помню, дядя Бруно, — сказала она негромко. — Я знал тебя ещё до этого. Увидел… — его взгляд сверкает зелёным, и он осторожно берет своими исхудавшими пальцами ее ладонь, и смотрит ей в глаза — и будто сквозь них, куда-то вглубь. Мирабель сглатывает, напоминая себе: он не причинит вреда. Он ведь спас тебя. Просто немного странный, отвык от других. А потом он улыбается. Так… Не улыбался прежде. Потусторонне-жутко. Мертвее изображения на своей двери, всю жизнь на памяти Мирабель не сверкавшую ни одним огоньком. — Увидел, как ты сделаешь это. Тебя ещё не было. Почти родилась. Я ушёл, чтобы не мешали тебе. Чтобы никто не узнал. Свободной рукой он накрывает её ладонь. — Ты можешь спасти их. Но ты погубишь эту магию, просто не помешав ей, — произносит он, и сердце её разбивается вдребезги: нет, нет, нет, только не это. Только не это, нет. — Ты ведь хочешь? Нет. Мирабель, заворожённая, пару мгновений не осознаёт себя, но резко выдергивает руку из его ладоней, отшатнувшись. Бруно выглядит растерянно, и зелёный свет его глаз меркнет. — Нет! — она мотает головой, прижимая ладонь, что он только что держал, к груди, — Я не хочу! Я никогда… не хотела… Дядя Бруно наклоняет голову чуть вбок. Крыса на его плече вылезает из-под ткани его пончо, словно ничего не происходит. Словно он не сказал только что… Бруно глядит на неё со смесью нежности и боли. Такой тяжёлой, что Мирабель хочет отвернуться. Он понимает. Понимает лучше, чем она думает. Лучше, чем она понимает сама, и это невыносимо. — Тебе не нужно врать мне, Мирабель, — говорит он мягче, чем мама в детстве, когда давала ей сладости и целовала в лоб, и, поднявшись, поравнявшись с ней, делает аккуратный маленький шаг в её сторону. Мирабель хочет сдвинуться… но почему-то не может. Дядя Бруно подходит под её безмолвное ожидание ближе, осторожно кладёт на её плечи дрожащие худые руки. Она могла бы сбросить. Он кажется таким хрупким. Он и есть. Мирабель нужно время, чтобы понять, что делать этого она просто не хочет. Как и уходить, и говорить бабушке, кого нашла в стенах дома, и кому угодно говорить, что нашла его. Слёзы мешают смотреть на него, и в какой-то момент она чувствует, как он вытирает ей щёку. — Не плачь, — говорит он абсолютно серьезно, тепло и мягко. Мирабель хочется от этого не успокоиться, а разреветься навзрыд — никогда прежде, даже у мамы в руках, такой родной она себя не чувствовала. Она не противится, когда дядя Бруно обнимает её, потому что попросту не в силах. — Я знаю. Так надо, да? Так надо. Ты ведь знаешь. Знаешь? Но я буду с тобой. Я здесь ради тебя. Всегда был. Мирабель чувствует, как пол под ногами трещит. Но отчего-то впервые в жизни ей не хочется провалиться.

***

Он смеётся. Хохочет над обломками, и Мирабель стоит, глядя бабушке в глаза — в ней нет страха, нет сожалений. Она не смотрит на своих братьев и сестёр. На маму с папой. Лишь на неё. Ту, что устроила это. Ту, что виновата в этом. Ту, что обвиняла её во всех бедах, но в итоге… Дядя Бруно смеётся над обломками. Ни слова не говорит бабушке. Наверное, не слушает. И их разговор тоже, наверное, не слышал. Хочет ли он что-то слышать теперь вообще? Он больше не видит будущего, и ему больше оно не нужно. Ничего больше, наверное, не нужно. Он победил их, не сделав ничего. Мирабель могла бы спасти их. Он сказал ей об этом. Могла бы, если бы просто захотела. Но Мирабель не хочет их спасать. Мирабель глядит бабушке в глаза и чувствует, словно нечто тяжелое отпускает её рёбра. Словно оно всю жизнь сжимало их, а теперь — нет. Но дышать от этого почему-то легче не становится.