Две любви принцессы Шанъян

Говорят, принцессам не полагается лазить по деревьям. Глупости какие, фыркает мысленно принцесса Шанъян и аккуратно ставит ногу на очередную ветку. В детстве она забиралась чуть ли не на каждое дерево в дворцовом саду, доводя до истерики служанок и нянек – и теперь вот умение пригодилось. Ну а как иначе ей попасть на Праздник Фонарей, если папенька – воистину тиран и деспот! – запер ее дома в наказание? Там, на городских улицах – людно и весело, там показывают кукольные представления и лепят глиняные фигурки, и продают разную вкусную еду, и запускают бумажные фонарики со свечами внутри – и как такое можно пропустить? И сестрица Ваньжу, наверное, уже ждет ее – и как же приятно будет провести этот вечер с лучшей подругой! Цзинь’эр караулит внизу, оглядывается беспокойно: а ну как заметит кто, что вверенная ее заботам дочь семьи Ван сбегает через забор? Но все проходит благополучно… почти, потому что на стене принцесса оскальзывается и с визгом летит вниз. И ее ловят чьи-то руки, и вместо сестрицы Ваньжу обнаруживается братец Цзыдань. Ты напугала меня, говорит он с притворным укором, но в глазах его пляшут смешинки, и принцесса Шанъян невинно взмахивает ресницами: просто я здесь никогда не спускалась… В ответ третий принц легонько дергает ее за нос: ты вот совершеннолетняя уже – а такая беспечная! И это замечательно – гулять по улицам рука об руку с самым лучшим на свете мужчиной! Веселье праздника пьянит и кружит головы сильнее всякого вина, и они перебегают от прилавка к прилавку, и хохочут над надетыми друг на друга масками: ну как же, тайна – превыше всего, и никто их теперь не узнает! Моя А Ву – самая умная, важно говорит третий принц, и домашнее имя ее перекатывается леденцом у него на языке и звучит так, что принцессе хочется зажмуриться от счастья. …И как вот их вынесло к этой палатке? Нет, А Ву совершенно согласна: полководец из Ниншо – герой, защитивший страну. Ему там, кажется, княжеский титул дадут – ну и пусть, заслужил ведь. Только с какой это стати вместе с титулом люди вдруг прочат ему брак с ней, принцессой Шанъян?! Да сам император разрешил ей выбрать супруга по сердцу, а тут надо же: опомниться не успела – уже и замуж отдают? И она возмущается громко, и какой-то прохожий – вот невежа – спорит с ней, и А Ву заявляет сердито: да я и ему точно так же скажу! И еще один – тот, что до сих пор смотрел молча с едва заметной усмешкой, – спрашивает вдруг: а ты вообще генерала-то видела, девушка? – Конечно, – заявляет она и показывает на фигурку в руках кукольника, – вот же он. У него три головы и шесть рук! *** А Ву знает, как выглядит дворцовая гвардия: золото доспехов, красные плащи, гордые – самому императору ведь служат! – лица. Но сейчас она смотрит, как через ворота медленно движется колонна воинов во главе со знаменитым Сяо Ци, и отчетливо понимает разницу между столичной стражей и пограничными войсками. Непроглядная тьма брони и плащей, закрытые лица, тяжелое боевое оружие. Черные штандарты, ни разу не склонявшиеся перед врагом. Слаженная поступь, от которой дрожит земля. Сяо Ци не воевать пришел, а императора приветствовать, но и малая часть его воинов – грозная сила, это ясно даже далекой от военных дел принцессе. Неудивительно, думает А Ву, что эти люди столько лет сдерживают Хулань: на них просто смотреть – и то жутковато, а уж в бою-то, наверное, они и вовсе страшны безмерно… Они спешиваются одновременно, как по команде, и Сяо Ци – единственный из всех – снимает шлем. И принцесса замирает в изумлении: она же знает этого человека! Ох, неудивительно, что он посмеивался, слушая ее на Празднике Фонарей. Уж он-то точно знал, сколько у него на самом деле рук и голов! И тогда она почти сердилась на него, но позже, на безлюдной улице, он спас ее и Цзыданя. Третий принц отважен и честен, но все же он – не опытный боец, и от подосланных убийц не сумел бы защититься. Зато полководцу из Ниншо они были не ровня, конечно: раскидал он нападавших быстро и убедительно. В тот вечер – в темноте, да всерьез напуганная – А Ву и не разглядела их спасителя толком. Зато сейчас, под ярким солнцем, она видит его отчетливо. Он даже красив, пожалуй, только не изысканно-утонченной красою столичных молодых господ, а строгой красотой мужчины и воина. Дубленое степными ветрами лицо, тяжелый узел волос на затылке, широкие плечи, на которых он несет доспехи так же легко, как городские юноши носят дорогие шелка. Когда он опускается на одно колено, сестрица Ваньжу ворчит: он даже не знает, как выказывают почтение императору! А принцесса думает: нет, такому человеку ни к чему придворные поклоны, воинское приветствие подходит ему куда лучше. – Мне кажется, – говорит она вслух невольно, – именно так и должен выглядеть герой. *** Прежде принцессе Шанъян не снились кошмары. Но очень уж многое случилось за последнее время: и нападение на них с Цзыданем, и ловушка в зале Хуагуан, из которой А Ву вырвалась чудом – а вот сестрице Ваньжу повезло куда меньше. И пусть А Ву знает, что наследный принц не так уж виноват, его нарочно одурманили, но – как-то вот не слишком это утешает. Отец усмехается в усы: только моя глупышка может думать, что стать женой наследника престола так уж плохо для Се Ваньжу. Это милость, а не наказание, другие барышни столицы бегом бы побежали. Но А Ву вспоминает лицо подруги – бледное, с погасшими глазами – и думает: удавиться ведь захочется от такой милости. И сны ее теперь тяжелы и беспокойны. Мечутся вокруг тени в черном – быстрые, хищные, безжалостные. Надвигается одуревший от похоти Цзылун – цепляет скрюченными пальцами, лезет слюнявым ртом. Но чаще всего – черепица вновь уходит из-под ног, и А Ву соскальзывает со стены – и падает, падает, падает… И отчаянно зовет Цзыданя, но вместо него раз за разом появляется тот, другой – и встает между ней и кошмаром. И развеиваются дымом черные тени, и бледнеет образ Цзылуна. И за миг до удара о камни дворцовой мостовой ее подхватывают уверенные руки, не позволяя разбиться. Он ведь чужой ей, этот человек. И лицо его, будто высеченное из камня; и взгляд его, острый, как лезвие клинка; и руки его – слишком жесткие, слишком вольные, и крепость их спасительного объятия, что уже за гранью приличий. Все это так чуждо принцессе, и должно бы пугать, наверное, но – в каждом сне, на грани беспамятства, А Ву чувствует: вот сейчас она в безопасности. И в гаснущем сознании ее вспыхивает то, что она сама сказала когда-то сестрице Ваньжу: под защитой такого, как он, никто не посмеет обидеть. …А потом кошмар выплескивается в явь. И привычный с детства дворец, полный любящих принцессу людей, словно обращается вдруг в пещеру, населенную чудовищами. И нет больше заботливой тетушки: государыня-императрица обвиняет семью Се в преступлении, и мрачное торжество в ее глазах пугает до дрожи. И не добрый папенька, а старший советник Ван приказывает ровно: увести. И ее – принцессу! – чуть не волоком тащит к дверям гвардеец: просто чтобы не мешала взрослым людям творить политику. И тот, кто уже становился спасением, теперь не придет на помощь. И хотя он сейчас во дворце – А Ву видела мельком, пока ее уводили, как он стремительно прошел по галерее: чеканный профиль, тяжелые доспехи, черный с красным подбоем плащ – но что он сможет сделать? Пусть теперь Сяо Ци назван князем, но он не советник даже, да и зачем бы ему вступаться за чужую семью? Что за дело до столичных интриг воину с дальнего севера? И А Ву понимает: среди чувств, известных ей с детства, появляется то новое, что она предпочла бы не знать никогда. Имя ему – безнадежность. *** Принцесса Шанъян медленно спускается по дворцовой лестнице, и на застывшем лице ее нет и тени привычной улыбки. Всеобщая любимица, беззаботное дитя, засыпавшее на коленях у правителя Великой Чэн. Девочка, которую учили не только вышиванию: ей рассказывали о государстве и мире, и огромная карта империи и сопредельных стран в дворцовом зале ложилась ей под ноги. Девушка, чью судьбу хранила воля императора. С раннего детства она знала, что хочет разделить свой путь с третьим принцем, и дядюшка-император позволил бы ей это. Но – отравление государя, стремительное падение семьи Се, брошенный в застенки Цзыдань – и холодный взгляд императрицы. И слова, раз и навсегда разделившие жизнь надвое: если хочешь спасти третьего принца – стань женой князя Юйчжана. Что же, думает А Ву, этот человек снова станет ее защитой: возможная гибель Цзыданя – самый страшный из ее кошмаров, куда там прежним. И если помощь на сей раз имеет цену – принцесса Шанъян готова платить ее. *** Совсем не такой она представляла собственную свадьбу. А Ву думала – будет шумно и весело, и все обряды с ней пройдет ее лучший в мире мужчина, и они станут любить друг друга в эту ночь – и после тоже. И это такое счастье – огромное и долгожданное. Но сегодня рядом с ней – вовсе не любимый человек. Да еще и не какой-нибудь сын столичной княжеской семьи, а суровый полководец из приграничья: тот, чья жизнь давно уже отдана войне. И ждать от такого, как он, доброты и нежности – нет уж, принцесса не настолько наивна. Кажется, говорит себе А Ву, прежде судьба отмеряла ей слишком много радости, а теперь небеса решили покончить с этой щедростью. И время безмятежности ушло безвозвратно, и отныне удел ее – горечь полыни. Когда на пороге брачных покоев вместо мужа появляется один из его генералов с десятком солдат, принцесса Шанъян почти не удивляется. С некоторых пор в ее жизни все идет неправильно – так почему здесь и сейчас должно было получиться иначе? И вот не то что бы А Ву так уж хотелось разделить ложе с нелюбимым и нежеланным мужем, но – позор ведь. Сначала один не осмелился сбежать с ней и послушно отправился в ссылку, теперь вот другой уезжает на войну прямо со свадьбы, даже не сделав ее женой по-настоящему. И все вокруг говорят про общую ситуацию и важные обстоятельства, и это приводит ее в ярость, и принцесса почти срывается на юном военачальнике, как там его… Сун Хуайэне? И бросает ему в ладони выдернутую из прически под испуганное аханье служанок золотую шпильку, и говорит резко: передай князю, что мужчина должен брать на себя ответственность, а не прятаться от нее. …Что ж, одно утешает: верность долгу перед страной – это хотя бы лучше, чем трусость. *** Это так непривычно и странно – быть единственной хозяйкой большого дома. Вот уже который месяц А Ву живет в Хуэйчжоу, и дни ее текут неспешно и мирно. А муж ее… ну что муж? Он где-то там, в крепости Ниншо, и со дня так и не завершившейся свадьбы княгиня Юйчжан его и не видела ни разу. Подарки вот он шлет, правда – она так ни одного и не открыла, зачем ей? Кажется, со смешком говорит однажды А Ву, скоро она совсем забудет, как этот человек выглядит. А ну и ладно, было бы о чем горевать. Но есть и другое, в чем она никому не признается: точно так же постепенно стирается из ее памяти лицо Цзыданя. Не столь скоро, конечно, все же долгие чувства сразу не выкинешь. И прежние образы еще теснятся в ее мыслях. Мальчик, в руки которого А Ву свалилась с дерева: она не пострадала тогда, больше испугалась да исцарапалась слегка, и это было – приключение. Любимый братик, деливший с нею все детские забавы: А Ву до сих пор помнит, как он играл с ней в догонялки, и как они считали рыбок в дворцовом пруду. Юноша, который вдруг повзрослел – и вытянулся резко, и раздался в плечах, и в какой-то миг юная принцесса увидела его совсем другими глазами. И у него был такой добрый взгляд, и такие теплые губы, и всякий раз, взявшись с ним за руки, А Ву думала: вот это – и есть счастье. И последний, совершенно другой образ – мужчина, которого она напрасно прождала всю ночь под проливным дождем. Тот, кто сам отказался от нее. И все эти лица – мальчика, юноши, мужчины – наслаиваются друг на друга и расплываются, как плохая тушь на забытой под осенней моросью картине. И рано или поздно исчезнут совсем – и тогда, думает А Ву, у нее наконец-то перестанет щемить сердце. *** Как-то слишком уж много в ее жизни стало того, что снится потом в кошмарах, думает принцесса, вжимаясь спиной в стену. Густая тень укрывает ее от тех, кто обыскивает сейчас заставу в поисках сбежавшей заложницы, но А Ву понимает: долго так не продлится. Ворота уже закрыты, выскользнуть наружу не получится, и рано или поздно ее поймают – в который уже раз. И, в общем-то, она и так почти не надеялась, но – Хэлань Чжэнь не дождется от нее покорности. …Вот в сказках попавшую в беду девицу непременно спасает прекрасный принц, и живут они потом долго и счастливо. Принца для нее уже не будет, конечно, но и муж пока что-то не спешит выручать ее из плена. А ведь он не может не знать, что ее похитили – неужели даже не пытается найти? А, нет: все-таки пытается, осознает А Ву, когда двое лазутчиков склоняются перед ней в приветствии. Но втроем им все равно не выбраться, слишком много людей Хэлань Чжэня рыщет вокруг, и от пламени факелов уже светло почти как днем. И принцесса шепчет торопливо: предупредите князя о ловушке и скажите, что через три дня я буду ждать его. И добавляет решительно: я пока нужна им, ничего они мне не сделают. …Ничего действительно серьезного, да. А злая хватка жестких пальцев, холод стали у горла, звон в ушах от пощечины – пережила она это все один раз, выдержит и снова. Бесчестье от предательства – куда страшнее и позорнее. И что бы там ни было между нею и Сяо Ци, содействовать Хэлань Чжэню в его планах погубить князя она не собирается. Никогда принцесса Шанъян не станет оружием против того, кто стоит на страже границ ее страны. *** – Разочарована? – с усмешкой спрашивает Хэлань Чжэнь, и принцесса стискивает зубы, щурится зло. Все-таки она ждала Сяо Ци. Если не из-за нее, то хотя бы ради воинской чести должен же был князь Юйчжан ответить на вызов врага. И пусть А Ву почти не знает человека, которому ее отдали в жены, но – все то, что она слышала о нем, не вяжется с трусостью. И так странно, что он до сих пор не появился… А хуланец смеется: если Сяо Ци не хочет быть твоим мужем – так я сам на тебе женюсь. Увезу тебя в степь, а? И принцесса отвечает холодно: если Сяо Ци не убьет тебя сегодня – однажды это сделаю я. И слова ее словно сигналом становятся: стрелы градом обрушиваются на хуланьский отряд, и свист их сплетается со звоном стали. И – почему-то на совсем другой стороне моста через пропасть между их странами – возникает тот, кого все с разными чувствами ждали. Вот теперь она знает, думает А Ву, как выглядит слово «неотвратимость»: командующий Ниншо прокладывает себе путь через воинов Хэлань Чжэня. Принцесса впервые видит его в серьезном бою, и это поистине страшно – но и красиво тоже. И вот уж больше некому загородить ему дорогу, и Сяо Ци неторопливо ступает на узкую полосу подвесного моста. И она пытается остановить князя – столько взрывчатки на ней, погибнут ведь оба! – но этот упрямец шаг за шагом продвигается вперед. И он слишком близко уже, и Хэлань Чжэнь с торжествующей ухмылкой дергает шнур от взрывателя, и это не оставляет принцессе выбора. И пальцы ее смыкаются на запястье хуланьца, и А Ву опрокидывается вслед за ним в затянутую туманом пропасть. *** …Бездонная она, эта пропасть, не иначе. Мучительно долго длится падение, и туман вьется вокруг, запутывает мороками. Так и до владений Яньло-вана долететь можно: принц ее уже ловил, генерал – тоже, осталось только в руки подземному правителю свалиться… Вот бы он удивился! Но знакомый голос разгоняет мутную пелену, и принцесса медленно открывает глаза и вспоминает вдруг: а князь ведь спас ее там, на мосту. И опять она потеряла сознание у него на руках, и Сяо Ци увез ее, беспамятную, от границы с Хуланью… а, собственно, куда? И этот человек отвечает ей: ты в Ниншо, в нашей крепости. Ей трудно говорить, и смотреть – тоже трудно, а уж пошевелиться-то и вовсе толком не получается. И зря она решила взять целебный отвар сама: первое же движение отозвалось такой болью, что принцесса едва не выронила чашку – Сяо Ци подхватил, не дал разлиться лекарству. И даже – немыслимое дело! – напоил ее с ложки. И снадобье подействовало быстро, и А Ву опять соскользнула в сон – только крепкий теперь и спокойный. Она успела еще расслышать уверенное: «Скоро тебе станет легче», и это как будто опять – привычно уже – оградило ее от тревожных видений. *** Следующим вечером Сяо Ци приходит снова и приносит с собой лист бумаги и прибор для письма. – Вестника в столицу я отправил сразу же, – произносит он негромко. – Твоя семья скоро узнает, что ты жива. Но, возможно, ты сама хочешь написать им? А Ву кивает слабо, пытается подняться – и плечо ее словно взрывается болью. И принцесса падает обратно на подушку, едва не до крови закусив губу. Зажмуривается, пытаясь удержать слезы. Она не болела прежде – мелкие простуды или поцарапанные в детстве коленки не в счет – и эта беспомощность приводит в отчаяние. И матушка ведь не поверит, что А Ву не нашла времени прислать письмо, и заподозрит правду, если не что похуже, и будет волноваться – и это так обидно, едва ли не обидней даже, чем сама эта постыдная слабость. И не князя же просить о помощи: все ж ведь мужчина и командир гарнизона, а не нянька для страдающей от ран девицы… …А мгновением позже она изумленно распахивает глаза, потому что Сяо Ци, не говоря ни слова, откидывает в сторону ее одеяло. Возмутиться, впрочем, принцесса не успевает: очень осторожно он приподнимает ее, усаживает на ложе, пристраивает подушку ей под спину. Оглядевшись, убирает с подноса на столе банку с лечебной мазью, укладывает этот поднос ей на колени, лист бумаги ложится сверху. – Так сумеешь? – спрашивает он мягко, протягивая ей кисть. И А Ву неловко сжимает ее в пальцах и рисует первую черту. Шевелиться ей больно, и получается медленно, и линии выходят неровные. И когда принцесса заканчивает эти несколько строк, у нее уже заметно дрожат руки. Князь забирает кисть, переставляет поднос с письмом на стол и вновь аккуратно укладывает А Ву на постель, укутывает одеялом. – Войсковую почту доставляют быстро, – поднявшись на ноги, говорит он. – Через несколько дней твое послание будет в доме семьи Ван. А Ву устало опускает ресницы и шепчет едва слышно: спасибо тебе. *** Время тянется бесконечно, и А Ву то проваливается в полузабытье, то выплывает из него в наполненную болью явь. Она давно бы потеряла счет дням, наверное, но – каждый вечер князь заходит справиться о ее здоровье. И она закрывает глаза, и служанки сообщают ему шепотом: княгине уже немного лучше, но сейчас она отдыхает. А сегодня все не так: вместо тихих девичьих шагов А Ву слышит тяжелые мужские, и князь заходит в ее покои, садится на край постели. Я обработаю твою рану, сообщает он, и принцесса нервно стискивает подушку, но вслух отвечает с притворным спокойствием: пусть это делают служанки. – А почему мне нельзя? – спрашивает Сяо Ци ровно. – Или ты по-прежнему не считаешь меня своим мужем? Спорить с князем – затея безнадежная, похоже: этот человек привык командовать, и даже двухсоттысячная армия Ниншо повинуется ему без лишних рассуждений. Разве станет он слушать ее возражения? Зачем-то ему надо увидеть ее рану – вряд ли он желает чего-то иного сейчас, не в том принцесса состоянии – значит, Сяо Ци это сделает. И это так стыдно и неловко, и А Ву все же пытается отвернуться, но князь решительно перекладывает ее на спину, и короткое строгое «пусти» заставляет принцессу разжать пальцы. Надо же, думает А Ву, вот Цзыданю бы она не показалась даже с легкой простудой. Ей хотелось быть для него красивой, а уж какая там красота, когда голос сипит, а из носа течет? Тут же все серьезнее простуды: видит она каждый день, как выглядит ее плечо – и дурно становится. Кровоподтек этот – багровый, местами чуть в синеву даже, зато к краям желтеет, кожа рассеченная не срослась еще – края чуть подсохли, застывают корками. Ей-то на себя смотреть неприятно, а уж мужчине открывать такое… А с другой стороны – сам ведь потребовал. Вот и пусть любуется теперь, чего ей стоила его вражда с Хэлань Чжэнем. Но на лице его не появляется отвращения: Сяо Ци чуть хмурится, но и только. Бегло проверяет ее руки, все еще отмеченные следами недавнего плена, а потом аккуратно стягивает с ее плеча нижний халат. Зачерпывает лечебную мазь из банки – и А Ву сжимается, предчувствуя знакомую боль. Но – вот же удивительно – жесткие пальцы воина оказываются едва ли не бережнее, чем мягкие ручки служанок. Снадобье чуть холодит кожу, пахнет тонко и горько, и мир начинает плыть перед глазами принцессы. И есть уже только осторожные прикосновения князя, что приносят избавление от боли, и непроницаемая темнота его взгляда, заслоняющая все остальное. *** Он появляется каждый день, отсылая служанку, и внезапно А Ву ловит себя на мысли: а ведь она уже привыкла к этому. К его негромкому низкому голосу, к его рукам, и даже – к тому, что он всякий раз видит ее почти раздетой. Хотя, напоминает себе принцесса, он ее муж, ему и большее можно, и однажды он это большее потребует, наверное. Впрочем – явно не сейчас, ей до сих пор и шевельнуться-то трудно, какое уж тут… служение на ложе. И пока что Сяо Ци не пересекает границ, им же установленных. Садится рядом, сдвигает ткань с ее плеча, осматривает заживающую рану взглядом человека, для которого это – обычное зрелище. А так ведь и есть, в общем-то, просто А Ву поняла не сразу: по сравнению с тем, что случается с солдатами на войне, это – мелкая неприятность. Но мазь он по-прежнему накладывает бережно, стараясь не растревожить. И вот же странно: и мягкие касания эти, и звучание его голоса, когда князь отвлекает ее рассказами о Ниншо, вызывают смутное томление внутри. А Ву не замечает этого – пока однажды вечером вместо него не приходит служанка. Он же предупреждал, вспоминает принцесса, что уедет на несколько дней. И вчера она почти обрадовалась, но сейчас… …Сейчас ей немного стыдно за себя. Не хватало еще, сердито говорит себе А Ву, начать тосковать по этому человеку. *** Сяо Ци спешит к ней, едва вернувшись, даже воинской брони не сняв, как будто увидеть ее – главное, что волнует его сейчас. И А Ву чувствует, что его беспокойство за нее – искреннее, и это… даже приятно, пожалуй. Потом он, правда, распахивает окно, и принцесса успевает рассердиться, но на плечи ей тут же опускается плащ князя: теплый, тяжелый, пахнущий степными травами и дымом от костра. И – случайно или намеренно – руки его так и остаются лежать поверх укутавшей ее ткани. А Ву прижимается спиной к его укрытой доспехом груди и думает: а это ведь он так обнимает ее. …Кажется, она совсем уже освоилась здесь. И не смущает ее ни это неожиданное объятие, ни полные наивного воодушевления приветствия солдат, такие громкие, что от них по крепости начинает гулять эхо. Ни разговор с князем – о жизни в Ниншо, о политике в Хулани и даже, страшно сказать, о Хэлань Чжэне. Вот уж действительно – держи друга близко, а врага еще ближе: Сяо Ци, оказывается, хорошо известна история незаконного отпрыска хуланьского правителя. Забавно, вспоминает А Ву, ее собственный брат заявил как-то: мечи и битвы – дело мужчин, тебе незачем интересоваться этим. Зато князь невозмутимо обсуждает с ней то, о чем в столице говорить с приличными юными барышнями никто и не подумал бы. А впрочем, одергивает она себя сразу, какая из нее уже столичная барышня? Принцесса Шанъян теперь – жена полководца в гарнизоне на северной границе, и бессмысленно – мерить здешние порядки дворцовыми мерками. С другой стороны – это хотя бы интересно. И, наверное, именно его откровенность толкает А Ву на ответную, и она произносит вслух то, что пряталось в мыслях долгие месяцы: это же ты вынудил императрицу и моего отца отдать меня тебе? Или боишься признать это? И взгляд Сяо Ци становится жестким, и он отвечает ей: все было совсем не так, но правды ты не вынесешь. *** …Прежде этот человек был еще деликатен, оказывается. Сейчас же он откровенно и чуть насмешливо разворачивает перед ней картину столичных интриг, о которых принцесса по наивности своей и не догадывалась даже. И это очень больно – осознавать, что самые близкие люди предали и продали ее, ослепленные жаждой получить чужую власть. А ведь и так уже – императрица и старший советник, куда уж выше-то для тех, кто не родился в семье Ма? А горше всего – то, что князь говорит после: я знал, что вы с третьим принцем нравитесь друг другу, и не хотел тебе мешать. Вот так вот, думает А Ву, чужой ей человек – и то оказался благороднее и добрее к ней, чем те, кому она с детства верила. А ведь и ему навязали этот брак – и хорошо еще, если не заставили этим отказаться от кого-нибудь, кто дорог его сердцу. Ей и без того слишком стыдно – и за отцовские поступки, и за то, что долго думала о князе хуже, чем он заслуживает. И совершенно непонятно, как после всего этого смотреть Сяо Ци в глаза, и надо бы попросить его уйти, и она даже пытается, но – сама же останавливает через пару шагов. Совсем уж позор, конечно, но А Ву понимает: одиночества она сегодня не выдержит. И князь остается, и утирает ей слезы, и объятия его дарят ей утешение. И вот же странно: ее и прежде обнимали, конечно – и родители, и сестрица Ваньжу, и Цзыдань даже. Но никогда это не было – так. Словно кто-то большой и надежный свернул ее в клубок и спрятал от всех за воротом. Сяо Ци молча гладит ее по спине – размеренными длинными движениями – и от ладони его, крупной и даже через ткань горячей, волнами расходится тепло. И спокойное тепло это укутывает А Ву, словно одеяло: приглушая звуки, замедляя мысли. Да ты совсем спишь уже, негромко говорит князь и как-то очень ловко переворачивает ее и укладывает к себе на колени. И А Ву прижимается к ним щекой, и ей совсем не хочется уже открывать глаза. Она чувствует, как осторожные пальцы касаются ее сплетенных у висков волос, отводят с лица чуть растрепавшиеся пряди. И вспоминает вдруг: в ночь после свадьбы только муж вправе снять с жены венец и распустить ей прическу. А ей вот пришлось самой. И то ли принцесса и впрямь сказала что-то такое вслух, а то ли ей это снится уже, но в памяти ее остаются тихий смешок и обещание: когда-нибудь я расплету тебе косы… *** …Не лучшая была идея – разделить кувшин вина с Юйсю. Нет, поначалу-то было весело, а потом они еще и наговорились по душам, делясь воспоминаниями, пока бедная девочка не заснула, уткнувшись в стол, но вот дальше… А Ву ведь думала – все уже: забыла прошлое, запечатав его в дальнем уголке сердца, и не вспомнит никогда. Но коварный хмель вскрывает все печати, и прежние чувства стремятся на свободу. И аромат вишни кружит голову, и яркие ленты на одежде сплетаются друг с другом, и родной с детства голос говорит: я хочу, чтобы ты всегда улыбалась. И принцесса словно плывет в этом хмельном тумане и плачет тихо, прощаясь с тем, что недоступно отныне. И кто-то касается ее щеки, вытирая слезы – но это ведь не может быть Цзыдань, он не должен быть здесь, это… …Неправильно. И она качает головой и сама говорит ему: я не могу больше улыбаться тебе. Уходи. А потом мир вокруг нее вдруг опрокидывается, и за миг до того, как соскользнуть в милосердное беспамятство, принцесса узнает в очередной раз подхватившие ее руки. *** Этим утром А Ву просыпается поздно. С вином она вчера перестаралась, и в голове еще слегка шумит, и то, что было ночью, помнится… ох, нет: достаточно отчетливо, чтоб заалели щеки. Она ведь очнулась все же – как раз когда князь снимал с нее платье. И забилась, и закричала – пусти! И взгляд Сяо Ци полыхнул опасным пламенем, но – стальная хватка на ее плечах разжалась. И снова разумнее всего было бы попросить его уйти, и зачем вместо этого она вцепилась в него с возмущенным «Почему ты оставил меня одну?!» и ругала его, называя негодяем и чудовищем, А Ву решительно не понимает. Никогда и ни с кем прежде принцесса не вела себя столь неприлично: то ли вино оказалось слишком крепким, то ли князь на нее так действует. А этот невозможный человек не рассердился даже, кажется: со смехом потрепал ее, всхлипывающую, по спине и назвал маленькой задирой. И опять вот она заснула на коленях у Сяо Ци, укрытая от мира надежностью его рук, и надо с этим что-то делать, конечно. Князь ведь ей не матушка и не подруга, сколько ж можно испытывать его выдержку? Даже ей, пока не знавшей плотской любви, очевидно, что за жажда горела в нем ночью: желание взрослого мужчины – тяжелое, темное, неутоленное… Сила этого желания испугала ее, и князь понял – и отступил, но нельзя же так тянуть вечно. Он ведь прав, этот человек, которого пора бы начать называть супругом. Как бы там ни было, она уже – княгиня Юйчжан; замужняя женщина, а не дитя капризное. И мало ли что грезилось ей прежде: обряды пройдены, клятвы сказаны, и нити их судеб связаны крепко. И почему-то мысль об этом больше не приносит горечи. Она не думала, что привыкнет, все же приграничная крепость – не дворец, тут простая вода для купания – и то роскошь. Но с каждым днем здесь, в далеком от беззаботной столицы северном краю, она все больше привязывается к Ниншо. И еще – к человеку, хранящему эти суровые земли. И можно уже признаться – хотя бы самой себе и шепотом – ей не хочется уезжать. А Ву не решится пока сказать, что любит князя. Но откровенность его влечения разбудила желания в ее теле, а терпеливая забота о ней – отогрела раненое прошлыми чувствами сердце. И она говорит себе: кажется, теперь она готова принять то, что он предлагает ей. И отдать ему то, что давно уже его по праву. *** Она немного опасается неловкости, что может возникнуть между ними после этой – проведенной рядом, но не вместе – ночи. Но князь улыбается ей спокойно и уверенно, и он снова обсуждает с принцессой те дела, к которым ее в столице и не подпустили бы вовсе. И даже показывает ей на карте передвижения мятежных войск, как будто А Ву – кто-то из его генералов. Так он проявляет доверие к ней, решает принцесса, и мысль эта наполняет ее гордостью. Похоже, смеется А Ву мысленно, она совсем уже привыкла быть женой полководца. А потом он впервые называет ее домашним именем, и к удивлению – откуда узнал только? – примешивается смущение. Давно пора было сказать ему самой, муж ведь все-таки… и надо же, как привычно и естественно звучит из его уст это имя. И ей даже в голову не приходит спорить, когда князь говорит: пришло письмо от твоего отца, но сейчас я его не отдам, сначала отвезу тебя кое-куда. Сяо Ци ничего не делает просто так, это принцесса уже запомнила, так что – ладно, подождет письмо до их возвращения. И А Ву не противится, когда князь берет ее за руку и ведет за собой. Эта странная ночь словно что-то изменила в ней: когда-то прикосновение этого мужчины почти пугало ее, потом – настораживало, со временем стало привычным, а сегодня ощущается… желанным? И она сама крепко сжимает его ладонь в ответ. …А еще, думает А Ву, князь всегда выполняет обещания. Он ведь сказал, едва она очнулась в Ниншо: когда ты поправишься, я покажу тебе эти земли. И ворота крепости затворяются за ними, и принцесса впервые видит степь во всей ее вольной красоте – и как-то сразу понимает, за что ее мужу полюбился северный край. Она бескрайняя, эта степь, и небо над ней – восхитительно огромное: таким, как здесь, его никогда не увидишь через дворцовые крыши. И они двое летят верхом навстречу солнцу, и степное разнотравье стелется под конские копыта, и ветер свистит в ушах, и азарт этой скачки князь и принцесса делят поровну. И А Ву осознает вдруг, что влюблена в этот мир – бесконечный, свободный и прекрасный. И еще – в человека, открывшего ей жизнь за пределами дворца и готового провести с ней всю эту жизнь. *** Степные праздники – совсем не то, что столичные. Здесь привечают у огня, не спрашивая имени, и каждому найдется по куску жареного мяса и чашке этого их необычного напитка – надо спросить потом, думает А Ву мельком, что они такое пьют, интересно же. И ей хорошо и весело, и князю, кажется, тоже: никогда еще принцесса не видела его таким расслабленным и улыбчивым. И от этого ей почему-то еще сильнее хочется прикасаться к нему. И тогда А Ву прислоняется плечом к его плечу, и вынимает из его волос зацепившуюся за них травинку, и забирает из его пальцев специально для нее отрезанный кусочек баранины – губами, чего никогда бы не позволила себе даже в крепости, не то что в столице. И решительно не отпускает его в круг с какой-то из местных девиц: он ведь ее муж, в конце-то концов! А Сяо Ци, посмеиваясь, объясняет после: позвать на танец – это сразу и ночь любви предложить, обычай здесь такой. Ах, вот оно что! – думает А Ву и, прищурившись, оглядывает князя. Муж ее, значит, шутить изволит. Ну, ничего, она тоже так умеет… – А найду-ка и я себе мужчину – потанцевать, – безмятежно заявляет она вслух. И Сяо Ци вздрагивает и произносит растерянно: не надо! И можно бы еще чуть подразнить его, но ладно уж… И принцесса добавляет решительно: точно найду! И хватает князя за руку, и ведет его за собой к танцующим. Кажется, она только что сделала неприличное предложение собственному мужу. И… он же все понял верно, правда? Они кружатся у костра, и ладонь ее лежит в его руке, и от улыбки князя у А Ву сладко замирает сердце. *** До поздней ночи гуляет степь, но и здесь мало-помалу стихает смех, заканчиваются танцы, догорают костры. И веселье сменяется усталостью, но тут не принято оставлять за собой беспорядок. И люди вокруг быстро и сноровисто разбирают утварь, уносят куда-то низкие столики, и только потом начинают расходиться по шатрам. – Они впускают к себе на ночлег? – шепотом интересуется принцесса. – Обычно да, – так же тихо отвечает князь, – но во время праздников гостей слишком много, им ставят отдельные большие шатры. Постели там не устраивают, просто застилают землю, чтобы можно было провести остаток ночи в тепле. Женщины из местных то и дело мелькают мимо с большими стопками сложенной ткани. Одна останавливается, вручает А Ву что-то вроде одеяла: большой отрез мягкого войлока, расшитого ярким цветочным узором. Покосившись на Сяо Ци, говорит что-то на незнакомом принцессе наречии, князь бросает пару слов на нем же, и женщина, рассмеявшись, уходит к другим гостям. – Что она сказала? – спрашивает А Ву, и князь с нарочитой невозмутимостью устремляет взгляд в небо. Но прищуренные глаза и вздрагивающие уголки губ выдают его: похоже, Сяо Ци из последних сил пытается сдержать улыбку. «…Хотя зачем тебе, с таким-то мужчиной? Вон, какой большой и горячий, уж с ним-то холодно не будет!» – Она пожелала нам, – отвечает он наконец, – не замерзнуть ночью. Хорошо, думает А Ву, что сейчас темно уже. Не так заметно, как горят у нее щеки от недвусмысленности пожелания. – Не запнись за порог, – предупреждает ее князь, – для хозяев это страшная обида. И сам показывает пример, чуть склонившись и аккуратно шагнув внутрь. А Ву следует за ним, оглядывается осторожно. Шатер и впрямь большой, но внутри почти ничего нет: только расстелен толстый войлок вдоль стенок, да раскиданы по нему подушки. Впрочем, утро уже скоро, а несколько часов отдохнуть можно и так. Они здесь не одни, конечно же: степняки устраиваются на ночлег, стараясь не шуметь и не мешать тем, кто уже успел задремать. Сяо Ци быстро находит свободное место, ведет А Ву за собой. Опускается наземь сам, тянет принцессу следом и каким-то очень привычным движением устраивает ее у себя на коленях. Укрывает, обнимает поверх одной рукой, ладонью другой проводит по ее волосам. А потом горячие пальцы касаются ее виска, скользят вниз по щеке, находят мягкую впадинку чуть ниже уха, гладят ее там – неторопливо, с легким нажимом – и у А Ву сбивается дыхание. И ей уже не то что не холодно – жарко становится. Прежде князь ничего такого не позволял себе, но этой ночью она сама повела его в круг, вполне осознавая, что делает. И пусть сейчас, среди стольких людей в гостевом шатре, невозможно что-то большее, но – кажется, муж ее и правда понял то, что она хотела ему сказать. И эта незаметная другим ласка – его ответ и обещание. – Спи, – произносит он тихо и чуть хрипло, с явной неохотой убирая руку. – На рассвете поедем домой. *** Вот не зря же, говорит себе А Ву, юных барышень учат: как войдешь в дом мужа – будь готова принять его правила. Князь Юйчжан привык к походной жизни, земли Ниншо он знает прекрасно, и ночь в горах для него – дело обычное. Хотя такого он не планировал, конечно, но кто же знал, что по пути придется отбиваться от разбойников, и вернуться в крепость к вечеру они просто не успеют? И что с того, что их убежищем становится не дом и не степной шатер даже – всего лишь сколоченный из дерева навес, назвать который хотя бы хижиной – это уже серьезно польстить? От дождя и ветра прикроет, костер развести можно – что еще надо, в самом-то деле? Здесь ведь не столица с ее разнеживающей роскошью, а суровый северный край империи, в конце концов… Но зато, понимает вдруг А Ву, сегодня они впервые – только вдвоем. Даже в крепости все время где-то рядом – солдаты и слуги, а уж во дворце-то их и в брачную ночь бы в покое не оставили… так, о чем-то не о том она думает, кажется. …И думает не только она, осознает принцесса, когда муж ловит ее за руку и притягивает к себе. И обжигающая темнота в его глазах не оставляет сомнений в том, чем именно полны его мысли. Князь держит цепко, но выжидает, всматриваясь в ее лицо, и отблески рыжего пламени пляшут в его зрачках. А Ву знает: если остановить его сейчас – он отпустит, вот только она не станет отталкивать его. Ее крепость готова сдаться, и принцесса, коротко вздохнув, опускает взгляд, и Сяо Ци опять все понимает, конечно же. И не медлит больше – склоняется к ней и целует, и натиск его решителен и горяч, и А Ву закрывает глаза и отвечает на ласку. И ведь ей рассказывали перед свадьбой о том, что происходит между супругами, да никто не предупредил, что это будет вот так. Что от первого же поцелуя – настоящего, глубокого, взрослого – словно жаром плеснет внутри. Что ей станет маетно и сладко в обнявших ее руках, что не через одежду – и зачем вот ее столько, одежды-то! – а всей кожей захочется почувствовать эти руки. Чтобы они трогали, и гладили, и сжимали крепко, и что там еще совершенно неприличное они могли бы с ней делать. И хоть А Ву ни за что не признается в этом желании – стыдно же – но Сяо Ци не нужны подсказки, и он сам развязывает ей пояс. И не в богатом доме на драгоценных шелках, а в горной хижине на укрытой простой тканью соломе принцесса Шанъян становится женой человека, сумевшего дождаться ее. Того, кто не стремился сломать ее волю и взять ее силой, но позволил узнать его – и полюбить. И сегодня все запреты отброшены, и князь впервые прикасается к ней так, как и дозволено мужу. И холод ночи отступает, устыдившись жара сплетенных тел, и они двое в этот час принадлежат только друг другу, и общий стон их летит в усеянное звездами небо. *** Они возвращаются в Ниншо, и Сяо Ци едет бок о бок с ней, суров и невозмутим. И ничего в нем не выдает того мужчину, что смеялся, танцуя с ней вокруг костра, а после ласкал с нежностью, которой совсем не ожидаешь от князя-полководца. И принцесса понимает, почему так: те разбойники ведь не случайно появились, кто-то из крепости дал им знать, где и когда устроить засаду. И в гарнизоне сейчас начнутся аресты и допросы: врагов за стенами и так достаточно, терпеть их еще и внутри дома – это уж слишком. Но уже во дворе – прежде, чем отпустить ее переодеваться – князь вдруг ловит ее за локоть, подтягивает к себе, наклоняется так близко, что почти касается губами ее уха. – Драгоценная моя супруга, – произносит он тихо, и от насмешливой мягкости его голоса где-то внутри опять становится горячо, – надеюсь, ты больше не станешь держать меня под окном? – Уважаемый супруг мой, – безмятежно откликается А Ву, пряча лукавый взгляд под ресницами, – если мужчина желает войти в спальню к собственной жене, ему следует появиться у дверей, а не под окнами. *** Третий принц смотрит, как прославленный полководец Сяо Ци поднимается на крепостную стену рука об руку с А Ву, и как эти двое стоят там в окружении ликующей толпы и улыбаются друг другу. Простолюдин, который спас страну и получил за это титул великого князя, и принцесса, отданная ему в жены… Людям нравятся такие сказки. Он не видел сам – ушел вместе с ранеными – но уже со всех сторон наслушался, как князь Юйчжан героически пробился к воротам, разогнав бунтовщиков. И как прорывался он потом через город к поместью, где осталась принцесса с едва ли десятком стражников, и как успел в последний миг, когда двери готовы были рухнуть под напором врага. И как женщина, которую Цзыдань и под пыткой не согласится назвать княгиней Юйчжан, бросилась к этому человеку в объятия, расплескав разноцветный шелк рукавов по исцарапанным и забрызганным кровью черным доспехам. И теперь народ славит ту, что удержала город до прихода армии из Ниншо, и командира этой армии, победившего мятежные войска. Много месяцев назад, в ночь, залитую дождем и печалью, Цзыдань еще мог бы увезти А Ву, и они могли быть вместе – и счастливы. Но тогда ему не хватило решимости – и, опоздав на шаг, он опоздал на жизнь. И теперь ничего уже не исправить. *** – Что тебя тревожит? – спрашивает князь Юйчжан. И Сун Хуайэнь, помявшись, отвечает тихо: княгиня и третий принц… он все еще любит ее. Сяо Ци вспоминает мутный хмельной взгляд его высочества Цзыданя и думает: да уж, действительно. Птицею стремительной примчался императорский сын, чтобы спасти возлюбленную от мятежников. Возлюбленная, впрочем, благороднейшего порыва не оценила… а вот не злорадствуй, одергивает себя князь мысленно. Давно ли сам-то с ума сходил от недоступности этой женщины? Он не лгал жене – ни разу – а потому на ее вопрос прошлой ночью ответил неохотно, но честно: я и правда завидую принцу. И ведь не в недоверии дело, этой женщине не доверять невозможно. Особенно когда она лежит вот так у него на груди – заласканная, счастливая, пахнущая нежностью – и рассеянно гладит его по плечу кончиками пальцев. Просто Сяо Ци помнит, что первая влюбленность А Ву досталась потомку императорской семьи, а вовсе не простолюдину из приграничья, и – совсем немного – все-таки ревнует. Но смех ее звенит колокольчиком: ну а почему ты пришел так поздно? Вот и расплачивайся теперь со мной за это всю жизнь! И крохотная заноза, что нет-нет да колола сердце, растворяется вдруг в ее смехе. А и в самом деле, разве важно уже, кому там подарила наивные детские чувства юная принцесса? Повзрослевшая женщина, что приняла имя княгини Юйчжан, отдала любовь и верность мужу – и только это и имеет значение. И князь обнимает ее крепче и говорит, улыбнувшись: одной жизни мне не хватит; нужна и следующая, и та, что будет после нее… – Пусть любит, – невозмутимо отвечает князь Юйчжан генералу Суну. – Ты просто береги ее. Примечание: в тексте есть отсылка к значению имен. Второй иероглиф в имени Цзыданя можно перевести как «безмятежный», а в имени главного героя у иероглифа «Сяо» одно из значений – «полынь».