Две любви князя Юйчжана

Сяо Ци был ребенком, когда в жизнь его впервые пришла война. Десятки лет в их маленькой деревне люди двух племен жили бок о бок мирно, и роднились меж собой, и растили вместе детей. Сяо Ци так и не узнал, что именно случилось в тот день, что превратило соседей и братьев – в смертельных врагов, перебивших друг друга. Но когда он вернулся – было уже поздно спрашивать, и он просто метался среди горящих домов, пытаясь найти живых – хоть кого-нибудь. И угли обжигали ему ноги, и едкий пепел слепил глаза. Много лет спустя, после слов – ты когда-нибудь чувствовал, что за один день твоя жизнь рассыпалась прахом и пылью? – он впервые расскажет эту историю. А после спросит мягко: как думаешь, знаю ли я, как это бывает? Нищий сирота из погибшей деревни – не лучшее начало, и судьба не была добра к Сяо Ци. Но – он выжил и вырос достаточно, чтобы ступить на тот путь, где всегда есть место мужчине, готовому служить своей стране. И домом его на долгие годы стала армия. Его карьера не была стремительной: все же командирами чаще становятся сыновья благородных семей. Но – шаг за шагом он продвигался вверх, и все больше воинов приходило под его руку, и важнее и опаснее становились его миссии. И битва давно стала для него целью и смыслом, и слава армии под его командованием гремит от края до края империи, и крепость Ниншо надежно хранит безопасность Великой Чэн. Война – это тяжелая и грязная работа, это боль и кровь, это неизбежность потерь. Но еще – это горячность боя и упоение победой, и гордость за то, что страна за твоей спиной спит спокойно, пока щит и меч – в твоих руках. И сильнее всего это похоже на любовь – ту, что переплавлена с ненавистью, но без нее уже невозможно жить. Иногда Сяо Ци все же покидает гарнизон и проходит по улицам тех городов, что укрыты от севера неприступностью Ниншо. И смотрит, как течет вокруг мирная жизнь – незнакомая, непривычная. И думает: едва ли он когда-нибудь узнает сам, как это – когда возвращаешься домой после повседневных забот, а там встречает семья. Впрочем – не тому, кто все время проводит либо в бою, либо над военными книгами и картами, грезить о таком. Ну и вряд ли появится женщина, готовая делить с ним эту непростую судьбу и бесконечно ждать. Да и не найдется ей места в закаленном сражениями сердце, что давным-давно принадлежит иной страсти. Война – самая ревнивая возлюбленная, она не приемлет соперниц. *** Впервые Сяо Ци встречает ее на Празднике Фонарей. В тот вечер они с Хуайэнем тайно явились в столицу, ощутили вкус местных интриг, и не сказать, что Сяо Ци этот вкус понравился. Захотелось отвлечься, пройтись неспешно по улицам: в Ниншо не бывает так легко и весело, все ж военная крепость, а не мирный город. И вот там-то, возле палатки с кукольным представлением – про его, между прочим, подвиги – и прозвучало вдруг имя, яркое и звонкое, как удар стали о сталь: Шанъян. Принцесса Шанъян. – Такому славному герою, – восторженно вещает кто-то из горожан, – и жена нужна достойная! Так почему бы не принцесса? – Ну вот еще! – звенит в ответ возмущенный девичий голос. – При чем тут этот Сяо… Сян-ци? Всякое он про себя слышал, усмехается генерал, но вот настольной игрой его точно раньше не обзывали. – Красота принцессы Шанъян способна повергнуть города и погубить государства, – продолжает та же девица… а, нет – барышня из благородной семьи. Слишком уж дорогой на ней плащ, да и осанку с манерой держаться никакой маской не скроешь. И спутник, что стоит рядом, ей ровня: одет богато, смотрит вольно, улыбается в ответ. А она добавляет еще: – Простому человеку не стоит и пытаться жениться на ней. Только лучший мужчина в мире подойдет для нее. Говорящая оборачивается, и Сяо Ци думает невольно: красивая. Может быть, и не хуже, чем та… царственная угроза государственности. И, не удержавшись, он спрашивает насмешливо: а ты вообще генерала-то видела? – Конечно, – невозмутимо откликается она и кивает на устрашающего вида фигурку на веревочках. – Вот же. У него три головы и шесть рук! Благородный господин, что пришел с ней на праздник, спохватывается и извиняется: мол, простите мою сестрицу, она плохо воспитана. Ох, не смотрят так на сестер, как глядит этот, но – какое генералу дело, собственно, родственники они там или влюбленные? Главное, что юноша уводит от них свою громкоголосую подругу. …Еще и язык она Хуайэню показала на прощание, задира малолетняя. Вот ведь… женщина! *** Сяо Ци вовсе не думал, что встретит ее снова на приеме во дворце. На самом деле, он вообще о ней не слишком-то думал. Так, мелькало иногда что-то в памяти, но – зачем она ему? Не то чтобы Сяо Ци совсем не знал, что делать с женщинами, но – куда вот боевому генералу столичная красавица? Не в гарнизон же на границе ее с собой везти, в конце-то концов. Он и не понял сразу, что это она. Просто увидел вдруг, как тонкая фигурка в белом, взмахнув широкими рукавами в отчаянной попытке удержаться, летит со стены. И кинулся вперед, и успел подхватить. А она распахнула глаза, поймала его взгляд – и выдохнула растерянно: как вышло, что это ты? И прежде, чем Сяо Ци успел хоть слово сказать, потеряла сознание. Генерал приносит ее к дверям зала – и гвардейцы дергаются, евнухи ахают, а служанки начинают метаться в панике. И когда звучит имя спасенной им девушки, Сяо Ци с веселым изумлением думает: ну надо же! Глас небес в этот раз солидарен с гласом народа, и в руки ему упала не кто иная, как та самая принцесса Шанъян. …А ведь и впрямь – красивая. Очень. *** И уж конечно Сяо Ци не собирался на ней жениться. Она ведь не одна пришла в тот вечер на Праздник Фонарей. И он видел, с каким теплом принцесса и ее спутник смотрели друг на друга. И как потом на темной улице этот юноша закрывал ее собой от подосланных кем-то убийц, Сяо Ци тоже видел. У него, безоружного, не было и шанса – но ведь все равно пытался же. И уж совсем не сложно было узнать о том, что давно известно всей столице: принцесса Шанъян и принц Цзыдань – тот самый юноша – с детства нежно привязаны друг к другу. И никто не сомневается, что рано или поздно император дарует им высочайшее позволение на семейный союз. Разве есть в этой картине место для генерала из приграничья, пусть и получившего титул великого князя? Но как гром с ясного неба – падение семьи Се, казни и ссылки, брошенный в темницу третий сын императора. И – словно в насмешку – назначенный императорским указом брак между простолюдином Сяо Ци, которого едва успели объявить князем, и племянницей правителя Великой Чэн, принцессой Шанъян. Иная милость – хуже наказания, но с государями не спорят. И в положенный день будущие супруги облачаются в красные одежды. Принцессы не устраивают истерик на публику, и украшенную золотым венцом голову его невеста держит высоко, и холодной гордостью полнится ее взгляд. Но Сяо Ци видит, как откровенно не желает его в мужья принцесса, и думает: хорошо, что он успел договориться с советником Вэнем. Даже если отвлечься от политики – хорошо. Конечно, предпочесть жене войну и уехать с собственной свадьбы, не завершив обряд как должно – довольно оскорбительно. Но если остаться – эта брачная ночь никому из них не принесет радости. Сяо Ци, разумеется, не лучший мужчина в мире, но уж чего он не делал никогда, так это не брал женщин силой, и начинать не собирается. В отчем доме замужнюю женщину не оставить уже, но и в крепость Ниншо князь ее не повезет. Пускай живет… да вот хотя бы в Хуэйчжоу. И что там полагается делать приличному мужу в разлуке с женой – письма с подарками слать? Вот он и будет, время от времени, а в остальном – они просто не станут друг другу мешать. А что саднит иногда сердце, и будоражит кровь воспоминание о том, как он нес принцессу на руках по бесконечным дворцовым галереям – так это пройдет. На границе пока затишье, но Хулань воюет с Великой Чэн уже лет триста, и долго это спокойствие не продлится. А война лучше, чем кто бы то ни было, умеет заставить забыть обо всем, кроме нее. *** Никогда прежде в жизни Сяо Ци не было поступков, которых бы он стыдился. Чувство неловкости – да, бывало. Вот после не завершенной как положено свадьбы, например. Или когда его, новобранца совсем, в первый и единственный раз напоили сослуживцы. Ничего особенно ужасного он не натворил, конечно, но все же вел себя – дурак дураком; пить он с тех пор зарекся. Воину – а уж тем более командиру – голову надо иметь трезвую. Но сейчас князь держит на руках женщину, которую едва не потерял по собственной глупости – и ему чудовищно, мучительно стыдно. Видеть ее в плену у Хэлань Чжэня – это уже было увесистым пинком по самолюбию. Вот знал же, что у командующего армией Ниншо врагов хватает, а у князя Юйчжана так еще и добавилось. И о том, как ненавидит его этот хуланьский выползок, Сяо Ци тоже знал. И должен был понимать, что самый коварный удар – всегда по близким людям, но даже не задумался всерьез об охране принцессы. Гениальный полководец, чтоб его. Стратег! И будто мало было этого позора, так ведь она едва не пожертвовала жизнью ради него. Даже будь их брак настоящим, все равно: это долг мужчины – защищать свою женщину, а уж никак не наоборот. Но принцесса, едва увидев его на мосту, закричала: не подходи, на мне взрывчатка. А после – ухватилась за руку Хэлань Чжэня, мешая ему выдернуть шнур, и опрокинулась вслед за ним через перила. И все это – чтобы спасти чужого ей, в общем-то, человека. Честная, сильная, верная – слишком щедрый дар небес для того, кто не озаботился тем, чтобы уберечь ее. Он почти ожидал истерики. Похищение, плен, опасность взрыва, да еще и падение с моста – мало кто спокойно выдержит такое. Он же в последний миг успел – и чудом удержал ее, и хорошо еще, что цепи не порвались от резкого рывка. Но – вытащил обратно, осел вместе с ней на ненадежные доски, прижал к себе крепко. Принцесса не расплакалась даже. Только стиснула тонкими пальцами его рукав и прежде, чем уплыть в глубокий обморок, выдохнула тихо: надо же… а ты все-таки пришел. *** Когда они возвращаются в Ниншо, крепость немедленно охватывает суматоха. Все ж не каждый день в гарнизон привозят раненую княгиню, которая к тому же – принцесса и племянница императора. Честь-то велика, но и ответственность какая! Сяо Ци приносит так и не очнувшуюся жену в комнату, и примчавшийся следом лекарь тут же выставляет его за дверь. Мол, простите, великий князь, но пациентку надо осмотреть, потом служанки ее обиходят – а после уж обратно войдете. И он терпеливо ждет, прислушиваясь к тому, что происходит в покоях: лекарь ворчит, гоняет туда и обратно помощниц с тазами и тряпками, гремит склянками. И Сяо Ци начинает волноваться: он-то думал, ее беспамятство – последствие испуга и усталости, но, получается, там дело серьезнее? В конце концов его все же впускают. И первое, что замечает Сяо Ци – обнаженные до локтей и покрытые травяной мазью руки принцессы. Но даже эта густая мазь не способна скрыть следов ее плена, и при виде полос от веревок и синяков от чужих пальцев князь стискивает зубы. Если этот ублюдок что-нибудь сделал с ней… Кажется, в лице он меняется страшно, потому что лекарь мелко кланяется и бормочет спешно: да вы не беспокойтесь, княгиня не сильно пострадала. Руки вот, да, но это быстро пройдет. И на плече еще рана нехорошая, но опасности для жизни нет, а от боли я снадобье приготовлю… Видимо, думает Сяо Ци, остатки чести у Хэлань Чжэня сохранились и даже перевесили жажду мести. Что ж, его счастье. Случись оно по-другому – убил бы поганца на месте, и плевать уже на ту политику. Дни идут, и жене его становится лучше, но – слишком уж медленно. И однажды Сяо Ци ловит у дверей служанку и забирает у нее лечебную мазь. Ступай, говорит он, я сам все сделаю. Пусть он не умеет готовить лекарства, но в ранах разбирается не хуже войскового лекаря. Вот и поглядит, что же там такое не опасное для жизни, что принцесса все время спит и до сих пор не поднимается на ноги. Сил у его жены сейчас – как у птенца новорожденного, а все равно пытается спорить. И отворачивается, и пытается оттолкнуть. Но Сяо Ци укладывает ее на спину, смотрит на ее взметнувшуюся – удержать ворот – тонкую руку и говорит тихо, но строго: пусти. И принцесса, помедлив, разжимает пальцы. И даже чуть приподнимается, позволяя ему стянуть с ее плеча легкую ткань нижнего халата. Боевому генералу ранения не в диковинку: и сам получал не раз, и другим перевязывал. И полковой лекарь прав, что для жизни тут опасности нет, но место слишком уж неудобное, не повернуться ведь толком даже. И болезненно очень: даже солдату – и то нелегко было бы, а уж для женщины-то такое… Видно, именно эта боль и изматывает ее, отбирая силы и желание подняться. Сяо Ци наносит пахнущее травами снадобье на багровый кровоподтек – осторожно, кончиками пальцев. И, похоже, принцессе становится легче, и недоверие уходит из ее взгляда. И сменяется чем-то подозрительно похожим на растерянное смущение. А и правда, думает князь, он ведь в первый раз прикасается к ней – и как жаль, что повод для этого вовсе не радостный. Назавтра он снова приходит к ней, и лицо принцессы непроницаемо, но в этот раз она хотя бы не противится. Молча разрешает ему обработать ей рану, а после сама поправляет одежду. Еще через несколько дней, щедро покрыв мазью побледневшее уже пятно на ее плече, Сяо Ци говорит: я уеду на рассвете; вернусь, как только смогу. Она не отвечает – лишь кивает едва заметно и прикрывает глаза. Князь возвращает банку с лекарством на поднос, вытирает руки и идет к дверям. И гадает на ходу, что же все-таки за чувство – облегчение или сожаление – мелькнуло во взгляде принцессы за миг до того, как она опустила ресницы. *** Иногда Сяо Ци думает: но ведь не противен же он ей. В день, когда он возвращается от границы с Хуланью, ему докладывают: княгиня чувствует себя лучше и начала вставать с постели. И ему вдруг остро хочется увидеть ее – хотя бы просто увидеть. Она все еще бледная, чуть не прозрачная даже, но в ясном взгляде уже не таится боль. И она говорит только: до сих пор трудно дышать, и князь немедленно распахивает окно. Принцесса вскрикивает возмущенно – да ты что творишь, холодно же! – и кидается было закрыть, но Сяо Ци останавливает ее, укутывает в свой плащ. Да так и замирает у нее за спиной – просто не может заставить себя сразу убрать руки с ее плеч. А его жена разглядывает открывшийся в проеме вид, и лицо ее безмятежно, и ее как будто совсем не смущает это почти объятие. С ней оказывается легко говорить: про ее ли детство, про дела ли в Ниншо, да хоть про политические интриги в Хулани. И интерес в ее вопросах – настоящий, и рассуждает она здраво, и – что совсем уж неожиданно – она верит ему сразу же и без колебаний. Даже когда решается на откровенность и бросает ему обвинение – ты вынудил моего отца и императрицу на этот брак! – а он раскрывает правду, она не сомневается в его словах. А ведь то, что он сказал ей, разрушило мир, где она была любимой маленькой дочкой заботливого отца. Взросление часто идет рука об руку с болью, и принцессе плохо сейчас, и Сяо Ци впервые видит ее слезы. И говорит мягко: ты – моя княгиня, тебе нельзя быть слабой. И ведь его жена не спорит даже: как будто мысль разделить с ним жизнь не вызывает у нее неприятия. В ее объятии нет влечения, Сяо Ци чувствует это, но – в нем есть доверие. Пусть хоть так, думает князь, когда принцесса, наплакавшись, засыпает у него на руках. Может быть, из этого доверия однажды вырастет нечто большее. *** …И кто бы мог подумать, что это царственное чудо способно так упиться на пару со служанкой? Юйсю – та вообще заснула прямо за столом, зато его жена еще как-то держится на ногах. И плачет тихо, и говорит что-то – обращаясь к третьему принцу, кажется – а вот это уж слишком, конечно. И платье все вином облила, вот ведь… И Сяо Ци решительно подхватывает принцессу на руки: нечего ей здесь делать в таком виде. На широком ложе, в дрожащих отблесках от пламени свечей она выглядит маленькой, хрупкой – и очень красивой. И князь, не сдержавшись, накрывает ладонями ее плечи, проводит вниз по рукам, рывком развязывает ей пояс. Он ничего ей не сделает, хотя искушение – почти нестерпимо. Но взять ее вот такую, в пьяном беспамятстве – нет. Не сейчас, когда на губах ее – имя другого мужчины. Сяо Ци хочет вовсе не этого, ему нужно увидеть в ней ответное желание. Поэтому сегодня он просто снимет с нее залитое вином верхнее платье – и уложит спать. Но принцесса открывает глаза – и вскидывается испуганно, и с криком отталкивает его. И князь, стиснув зубы, отпускает ее. И надо бы встать и уйти, но это невозможное создание цепляется вдруг за него обеими руками, едва не опрокинув. И называет чудовищем и негодяем, и колотит по плечу кулаком – не больно, смешно скорее – и всхлипывает сердито: почему ты оставил меня одну?! Ну и что вот ты с ней такой сделаешь? И все опять заканчивается тем, что принцесса засыпает, прижавшись к нему, и сон ее крепок и спокоен, зато Сяо Ци снова не смыкает глаз до рассвета. Он мог бы позволить себе – хоть что-нибудь, все равно к утру она и не вспомнит даже. Но князь просто держит жену на коленях, осторожно гладит ее по голове. И говорит ей – тихо-тихо: даже если ты не примешь меня, я уже понял, что ты – моя судьба. …Небо, ну до чего же глупо – так хотеть женщину, которая не желает этого. Любить ее, равнодушную – еще глупее. *** Интересный у его жены способ выбирать лошадь, думает Сяо Ци, когда двор оглашает разбойничий свист. Норовистая белая кобылка оглядывается, прядает ушами, и принцесса заявляет решительно: хочу вот ее! Почему-то он был уверен, что эта женщина хорошо умеет ездить верхом, и не обманулся в ожиданиях. Погладив лошадку по бархатной шее, принцесса говорит лукаво: ну что, покажем ему, как мы умеем?.. И без поддержки птицей взлетает в седло. Послушная воле всадницы, ее лошадь мчится вместе с ветром, и вырывается вперед, и Сяо Ци в азарте горячит коня: ну уж нет, ты от меня не уйдешь! И кровь гремит в ушах, вторя перестуку копыт, и он равняется с ней, и принцесса смеется – и осаживает разгулявшуюся кобылицу. Легко соскальзывает наземь. Ладно, говорит она, ты выиграл. Она совсем другая сегодня: как будто вместе с тяжелым княжеским одеянием оставила в крепости все свои тревоги и сомнения. И сейчас, в расшитом яркими нитями и бусинами хуфу, с разметавшимися после скачки волосами, она выглядит такой близкой, и домашнее имя ее – А Ву – уже кажется привычным. И князь протягивает к ней руку, и тонкие пальцы ее послушно ложатся в его ладонь. А потом она прислоняется к его плечу так, словно ей самой и правда приятна эта близость. Похоже, он не ошибся, когда привез жену сюда. Она, выросшая во дворце принцесса, окунается вместе с ним в веселье степного праздника – и улыбается счастливо, и хвалит нехитрое угощение. Едва ли ей прежде случалось есть зажаренное на костре и нарезанное кинжалом мясо, но – когда Сяо Ци протягивает ей кусочек, она без всякого смущения принимает его. И от мимолетного прикосновения ее губ к его пальцам князя бросает в жар. Здесь все проще и откровеннее, и его почти сразу же пытаются вывести к костру, но князь отвечает невозмутимо: спрашивайте – ее. И пусть принцесса не знает степных обычаев, но о чем-то все-таки догадывается и говорит твердо: я не могу его отпустить, он ведь мой муж. И Сяо Ци с трудом удерживает шальную радость, толкающую на какое-нибудь безрассудство: в первый раз эта женщина так называет его! А после объясняет ей: приглашение на танец – это и предложение разделить ложе. Если вышел – значит, согласился. И принцесса задумывается на миг – а потом ее взгляд загорается лукавством, и она заявляет: а найду-ка и я себе мужчину – потанцевать. И князь давится воздухом, и успевает только выдохнуть – эй, не надо! – а она решительно хватает его за руку и утягивает в круг. *** Это – совсем другой костер, но пламя точно так же трещит и рассыпает искры. Его жена сидит рядом и греет руки, и подкидывает время от времени тонкие ветки. Те, что потолще, отдает ему, и князь переламывает их и подкармливает огонь вместе с ней. И вспоминает, как танцевали они прошлой ночью. В степном стойбище, в чужом шатре, среди таких же оставшихся на ночлег людей – ну конечно, Сяо Ци не мог коснуться ее. И принцесса просто проспала до рассвета у него на коленях, а он охранял ее сон: семейная традиция у них такая, не иначе. А утром, под прощальные возгласы с одобрительными взглядами, он усадил ее в седло перед собой и повез домой. И она прижималась спиной к его груди, и волосы ее щекотали ему подбородок, и очень хотелось наклониться и поцеловать ее. Тронуть губами висок, щеку, спуститься к шее у края ворота. Казалось почему-то – не оттолкнет. Вот сейчас – позволит. Разбойники в этой идиллии были определенно лишними. А впрочем, думает Сяо Ци, иногда легче разогнать десяток бандитов, чем уговорить одну женщину. Если бы не нападение – они давно бы вернулись в крепость, и там принцесса снова вспомнила бы что-нибудь не то и отгородилась от него воспоминаниями. Нет, хватит уже: слишком это мучительно – отступать раз за разом, когда она отталкивает его. Слишком яростно желание, что бурлит в его крови, и с каждым днем все тяжелее сдерживать его. Раньше хоть тренировки помогали, теперь и они не спасают: тело помнит движения и справляется само, а мысли неизменно возвращаются к ней. И в ту ночь, когда он принес ее, хмельную, в покои – одному небу ведомо, чего ему стоило остановиться. И пусть он по-прежнему не хочет принуждать ее, но сколько ж можно-то – маяться под окнами у собственной жены? И ведь она сама повела его в круг – после того, как он сказал ей, что значит этот обычай. И сама переплела с ним пальцы, и глаза ее сияли ярче лунного света, и подобна меду была ее улыбка. …Не могла же она совсем не понимать, что делает? Он всегда красива, но сейчас – согретая теплом костра, расслабленная, безмятежная – она просто невозможно хороша. И так нестерпимо желанна, что нет уже сил бороться с собой, и когда принцесса, обернувшись, опять улыбается ему – это сносит последние преграды. И страсть в нем вспыхивает неотвратимее степного пожара, и он быстрым движением притягивает жену к себе, и А Ву, прерывисто вздохнув, замирает в его руках. «Ты ведь позвала меня вчера ночью – ну так я пришел к тебе…» Как опытный полководец не пропустит перелом в сражении, так взрослому мужчине ясен миг, когда готова сдаться женщина. И Сяо Ци видит: в широко распахнувшихся глазах А Ву нет ни удивления, ни протеста, и она впервые опускает взгляд, признавая его право на нее. И отзывчивость ее губ – как награда ему за терпение, и князь чуть не теряет разум от сладости этого поцелуя. Он думал, самое трудное – сдержаться и не тронуть А Ву, пока она не придет к нему сама. Но вот сейчас, когда она открыта ему, когда можно прикасаться к ней и целовать ее разомкнувшиеся губы, остановиться еще сложнее. Так хочется сделать ее своей – немедленно! – и желание это темным зверем ворочается внутри, и Сяо Ци едва удерживается, чтобы не подмять ее под себя сразу же, потому что – нельзя. Не так. Та, что доверилась ему – слишком драгоценна, чтобы обидеть ее поспешностью, а он сам – не торопливый юнец, уж справится как-нибудь. …Ее гладкая светлая кожа под его ладонями. Биение пульса в ямке между ключицами. Безупречная красота ее груди с маленькими нежными навершиями – они откликаются так чутко, наливаются дерзкой и жаркой твердостью, и князь легко прихватывает их губами – и А Ву, еле слышно ахнув, стискивает его плечи. И тело ее – послушней шелка в его руках, что скользят по изгибам узкой талии к дразнящей округлости бедер, и короткие темные завитки внизу ее живота щекочут ему пальцы, и на вольность его ладони между ее ног принцесса отзывается тихим стоном, что звучит для него лучше любой музыки. Вот так, осторожно, чтоб сама раздвинула колени, чтобы потянулась за его рукой. А потом еще чуть глубже, в ее нетронутую мягкость… а она ж ведь узкая совсем, а он крупный; если поспешить – ей станет больно. И потому он будет гладить ее там – до горячей влаги под пальцами – и слушать частое дыхание, и поймает тот миг, когда она вскрикнет и выгнется под лаской, чтобы тут же оказаться над ней. И возьмет, наконец, эту крепость, и пусть оно будет быстро – придет еще время для долгих ночей, но не в первый же раз. Да и ждал он уже столько – ну невозможно же больше ждать, и словно что-то в нем вспыхивает небесным огнем, и сил едва хватает, чтоб не рухнуть сверху после. И Сяо Ци падает рядом, и тянет А Ву к себе, и укутывает ее краем халата. Сам-то он не замерзнет, а вот ей холод непривычен, не простудилась бы. И эта – теперь уже точно его! – женщина льнет к нему, и волосы ее россыпью длинных прядей укладываются под его ладонь. И он проводит по ним бережно, вынимая запутавшиеся травинки. Ну надо же, улыбается Сяо Ци мысленно, кто бы мог представить, что местом для настоящей брачной ночи князя и принцессы станет горная хижина, а ложем – ворох соломы? *** Давным-давно стемнело уже, и в покоях догорают свечи. Мерно движется игла с тонкой нитью в женских пальцах. А Ву искусна в вышивке, но в первый раз из-под ее рук выходит не яркое праздничное полотно, а воинский плащ, и ровные стежки один за другим ложатся на плотную темную ткань. Мужчина редко бывает верен одной женщине, но почему-то А Ву чувствует: для Сяо Ци она отныне будет единственной. Вот только еще она помнит, кто такой князь Юйчжан, и за какие заслуги он получил титул. И знает, с чем ей до конца жизни суждено будет делить мужа. Княгиня не станет спорить за него с войной. Сяо Ци – мужчина и полководец, и люди по всей стране называют его Богом Войны; такого не привяжешь к женской юбке. И потому он снова и снова будет уходить на встречу с той, кровавой и беспощадной, потому что ему есть за что сражаться. А после – приходить обратно, снова и снова, потому что ему есть куда вернуться. А Ву расправляет тяжелые складки, любуется делом рук своих. Подарок не просто мужу, но – командующему армией. Пусть этот плащ хранит его в бою. Война не обидится.