Итоги Года или бессовестный Автор

Мир дурдом — сказал Орехов И имел большой успех бы Если б был он санитар А не просто шизотавр ©Ют Эстхальт кладбищенская ведьма-плакальщица с замашками разбойницы Что важней любви семейной Только залп тугой ружейный Что чуднее чем природа Только в доме том погода Дичи муж домой притащит И жену в постель затащит Честно-честно, я не вру И спасибо Автору! © Эйб Хексе горная ведьма-хранительница, фрау-Холланд 761, лауреат премии «Ни мозгов ни денег, ни голоса ни слуха, ни гвоздя ни жезла» жена полонского эмигранта-военкома Ведьмой очень трудно быть Ведь мало нынче инквизиторов А писателем тем более Читателей тех на всех не хватит… © Эмильгарда Гильденхаузен ведьма по зову сердца, не умеющая колдовать, швея-надомница, кружевница-мастерица, лисица-сестрица, пщеница-колосится Вместо эпиграфа Ханс Сторберг поудобнее устроился на рыжем диванчике и любовался развешанным по стене дипломам. Количество грамматических ошибок в текстах и разнокалиберные разногеометрические печати пугали бы, если бы Ханс не знал в каком переходе между произведениями Андрей Орехова такие продаются. Мягкие тона обстановки кабинета упокаивали как и вид юной целительницы в белом халате, огромных круглых очках, с бейджиком на груди. Надпись гласила «Эмили Хауз, доктор психиатрии и рукоделия», грудь была маленькой и едва заметной. Сторберг и не думал клеиться к лечащему врачу, как и разговор похоже не хотел клеиться, собираясь расходится по швам. Что он мог ей сказать? — У вас в карточке написано что вы страдаете очень редким синдромом «Магадана-Воркутинского», это так? — попыталась в очередной раз завязать хотя бы один узелок девушка, стеснительно перебирая в руках вязальный набор из спиц и почти готовой кошачьей жилеточки. Почему кошачьей? Потому что на кого ещё такая мелкая налезет? Тем более на плече доктора как раз гордо восседал котик чудной бело-чёрной масти, делающей его похожим на джентльмена в фраке, собственно даже пятно-бабочка имелось… — Хаузяйка, хватит его лохматить, лучше покорми меня, а то у нас пародия на доктора Хауса какая-то тухлая… — вдруг человечьим голосом проговорил котейка, а доктор Эмили Хауз, как ни в чём не бывало, спокойно ответила ему: — Нет! Я должна помочь герру Хансу! После «Операции Фильм, Фильм, Фильм» у половины героев Пост-травматически-графоманский-синдром! А Ханс почти селебрети, тем более ветеранов в первую очередь! У нас год защитников отечества кончился… — И начался год дружбы верлинских народов против грюнитов… Ну как знаешь… — извернулся котик и невозмутимо начал вылизываться в нескромных местах, не сходя с тонкого плечика хозяйки. «Понабрали в врачи девчонок, а мужчины где? На фронте? Или в кабаках?» — вздохнул про себя Ханс, почёсывая бороду и таки решая ответить, а то диванчик казался уже не таким уж и мягким. Говорящие животные это колдовство, а он конечно заговоренный, но не настолько же! — По-моему у меня просто белая горячка… — Да? — удивилась доктор Хауз, наклоняя голову как белочка, и внимательно поглядела на него сквозь огромные линзы очков. Будто вид уставшего небритого мужчины-норда может говорить о чём-то другом. — Животных говорящих вижу… — кивнул Ханс и добавил: — А ещё постоянно холодно, будто про меня кто-то важный забыл и бросил на проклятом холодном туманном острове! — Так это же и есть синдром Магадана-Воркутинского! У меня им подруга болела — до сих пор отойти не может — постоянно на воргане играет, спирт глушит, Шаламова цитирует и ругается с животными… — обрадовалась доктор Хауз, делая очередную петельку в своём вязании. — Очень уютная подруга по формам! Её так и зовут У — Ют! — мурлыкнул котик, но на него не обратили внимания. — Неа, это просто разбитое сердце. Меня девушка бросила… — проворчал Ханс и пояснил: — И ещё я пью! Да! Не смотрите на меня так — пью актавит! Много. И пиво. На завтрак только пиво. И всё равно холодно… — Я сегодня мняуго пью, ведь купил на всю семью, подожди немняуго кошка, будет и тебе немняужко! — продекламировал котик и тут же получил лёгкий «буп-в-нос» от хозяйки. — Джентельбобель! Грешно смеяться над больными людьми! — Сказала ведьма фамильяру… — нахмурился котик и замолк. Ханс почувствовал как в голове что-то всплывает и тонет одновременно. Остров. Целый остров дураков. Вспомнил полковой пастер Фредриксон — «А знаешь сколько в полку дураков?» Он всё ещё сходил с ума. Было не только холодно и одиноко, но ещё и вместо Русалок красивых — ведьмочки-мелкокалиберные сниться стали. Сниться ли? Уж больно правдепободне. Длинные ресницы, словно искусственные светлые волосы, круглое лицо, розовые тонкие губы. Куколка а не ведьма, однако кот говорил об обратном. В прямом смысле. — А может вас не девушка бросила — а Автор бросил? Ну или отец. Вот! Отцовская фигура! Что вы видите на этой картинке? — нашлась доктор Хауз и вытащила из сумочки белый лист на котором была жирнющая чёрная точка. — Отец меня тоже бросил. Вернее выстрелил. В упор. Холостым. И Автор выстрелил — я холостой солдат на острове полном незамужних женщин без права на нормальную семейную жизнь, а счастье было так близко… — выдохнул Сторберг и, приглядевшись к листку, добавил: — А на картинке я вижу Остров Невезения на белом фоне! Белый лист ещё! Вернее черновик! Не начатая глава! Проды уже почти год нет! Вот что я вижу! — Восхитительно! — обрадовалась ведьмочка и чуть ли в ладоши не захлопала от радости: — Прода! У вас долго не было проды, от этого и холодно и одиноко! Вы чувствуете себя брошенным и унылым! Не понимаете почему Автор оставил вашу историю на половине, предпочтя другую… — Именно! Автор — гад! Я бы ему руки не подал… — как-то даже приободрился таким очевидным выводам Ханс. — А я бы лапу не подал и в валенки нагадил! Мдяу! — добавил котик и тут Сторберга осенило. Валенки! Ему нужны были валенки. Это раз. А два — если валенки могли помочь от холода, то что делать с внутренним состоянием? — И что мне делать, фрекен Хауз? Вы же доктор — выпишите что-нибудь! А-то я устал от самолечения… — Ох-хо-хо! Эт-можно… — важно прикрыла ротик ладошкой ведьмочка и, отложив вязание, достала из сумочки папку бумаг, из которой, спрыгнувший с плеча котик тут же выхватил бланк для рецепта. Ханса этот фокус не удивил, но когда Джентельбобель сходил до письменного стола за ручкой и печатями, по спине вновь пробежал нехороший холодок. — Делать вот что — Любить, Надеяться и Верить! Любить свой Остров, Надеяться на Счастливый Конец и Верить в Автора! Это самое Мудрое что я могу предложить! — сверкая глазами, живо протараторила ведьмочка и припечатала: — Я вам выпишу рецептик на препараты «всехлюбин», «надеждин», «негрустин», «автоверин» и конечно «проданин»! Принимать по очереди три раза в день перед едой! И никакого самолечения! — Вообще никакого? — уточнил Ханс чисто на всякий случай. После говорящего кота-писца хотелось выпить чего покрепче. Но доктор Хауз отрицательно помотала головой и утвердив рецепт тремя треугольными печатями протянула его ему. — Никакого! И тогда холод пройдёт, будет не так одиноко и синдром Магадана-Воркутинского уйдёт сам! — Спасибо доктор! — чуть не прослезился Ханс и задумчиво добавил: — Я-то думал в прошлом году наш план с кино удастстя, а теперь вижу что это было просто сумасшествием и нам нужна была не спецоперация по захвату Автора, а массовая психотерапия и терпение… — Именно! — закивала доктор Эмили Хауз, — Ловить писателей глупо! Они врали со стажем — отбрехаются и ещё хуже придумают! А вот самим быть готовым к проде это другой коленкор! Кстати с вас пять тыщ! — Сколько? — чуть не подпрыгнул Ханс, вспоминая сколько у него примерно денег осталось на Острове Невезения в военном ранце, и сколько ему если что отрабатывать эту баснословную сумму. — Шутка-мяутка! — ответил за хозяйку котик и вытащил из невидимого кармашка на животике крохотные часики и заметил: — Ваше время истекло! Следующих зовите! — Хорошо… — аж выдохнул от облегчения Ханс и впервые за разговор улыбнулся. Прощаться с милой ведьмой-целительницей, как и с мягким диванчиком было слегка грустно, но на самом деле душа Сторберга просилась из кабинета. Хотелось поскорее преобрести в аптеке все лекарства и отвлечься от мыслей как коты могут разговаривать и разбираться в времени, циферблатах и примусах. — Не прощаемся! Увидимся в следующей части! — улыбнулся Эмили, провожая Ханса до двери и тут же переключаясь на следующих пациентов: — Ба! Оберст Кёниг Трабер и его самая верная в мире адъютант Эльза Штайнадлер! Групповой сеанс? Ну заходите? Всё те же проблемы? Ханс с лёгким презрительным скрипом пропустил офицеров Рейха внутрь кабинета и застыл у дверей, не чтобы подслушать, но чтобы заставить замолкнуть воспоминания о войне. Оказывается и его невидимым прошлым врагам была нужна психологическая помощь. Серые крысиные мундиры, уставшие лица и никакого «Готт Митт Унс» в глазах. Что у них были за проблемы? Тоже давно без проды, или… — Так значит постоянно кажется что Автор вас шипперит и собирается писать Нцу? А вы значит Кёниг второбрачный католик, а Эльза вообще Альба с тяжёлым прошлым?! Интересный случай! Я на нём защищусь, а теперь покажите на котике — где Автор вас трогал… — Только животик не трожьте! Обижу! — мяукнул Джентельбобель. Ханс не выдержал и прыснул. Ему бы их проблемы. Голодные штабисты из Рейха, против которого он воевал, страдали ровно от того чего ему не хватало — любви, продолжения истории и прикосновений Авторской отцовской руки к непослушной медвежьей голове солдата. Ну что же. Бывает. Может Русалка ещё вернётся и на его Острове будет праздник? Кстати об Острове. Выходя из кабинета Ханс не стал сосредотачиваться на огромной очереди в кабинет милой-Эмили Хауз, а сразу поспешил наружу. Плевать на эти бесконечные толпы страждущих, тоже лишённых проды и надежды на лучшую жизнь. Князья, солдаты, шуты и политики, журналисты и музыканты, все они нуждались в помощи и они её получат. А вот Ханс нуждался в ответах. И главный из них был: — Какого хрена? — прокричал Сторберг выйдя из больницы на улицу, вновь обнаружив что его сон продолжается и вместо привычного туманного Острова, он в типовом идеально-правильном Военном Городке, покрытым одеялом февральского снежка. Таких в его Родном Венте сто лет не видывали, а вот в Верлине — каждый второй военный объект такой, по крайней мере если верить стереотипам, о народе Миро-и-бредо-носце, который состоит исключительно из порядочных людей всех возможных национальностей собранных под правлением одного императора. И почему после «Фильм, фильм, фильм» все герои Орехова попали в это чистилище с вечном зимой? Или же… Ветер всё ещё был морским, а значит где-то за городом на отшибе мог быть и его домик, с его комнаткой и кроватью, в которой можно было забыться обо всём на свете, пытаясь поймать окоченелыми пальцами хотя бы чуточку тепла. — Не ругайтесь! Здесь же ходят дети! — одёрнули Ханса проходящие мимо высокий худой с усами и низкий полный безусый верлинские военные, куда-то задумчиво тащившие два баяна, при этом смолившие как два паравоза. Зимняя военная форма Верлины была красноречива украшена мехом. Ханс вспомнил что и на Его Острове к концовке должна была прийти зима… А за ней и весна… — Какие дети? — было огрызнулся он, но тут же застыл. И вправду — мимо прошлась целая толпа цветасто одетых в зимнюю одежду детишек, куда-то тащивших огромного белого пса, обвязанного сосисками и кольцами колбасы. На голове довольного похожего на белого медведя животного восседал ёжик с узелком и свечкой. Безумие в чистом виде. Но разве то что он натворил на своём Острове не было безумием? — Простите… — зажмурился Ханс, пытаясь перебить укол в сердце. Вот он сейчас откроет глаза и будет на своём Острове, да ведь? Нет. Всё тот же Военный Городок с странным цветным названием Фарбштайн и развесёлая детская компания, улыбчивая, смешливая и беззаботная, будто и нет в мире зла и войн, а ещё авторов мерзопакостных. «А вдруг их и вправду нет и всё хорошо?» — задумался Ханс и пошёл искать аптеку, благо Городок за последнее время пребывания интернационального интерхронологического сборища персонажей снабдили табличками на всевозможных языках, даже с шрифтом Браэля для слепых и дети подолгу торчали у указателей пытаясь правильно прочитать то или иное слово… А в это время в одном из гаражей Городка Фарбштайн происходило таинственное собрание, вот только люди на него пришли не в чёрных балахонах, а в чём Автор написал. По городу и так ходили колоритные компашки из военных и гражданских, средневековых и современных, для чьего сопровождения комендант приказал выделить наряды конной военной полции, но эта — была что-то с чем-то. Стулья поставленные кругом давали сидящим лицезреть расположившуюся в центре на бочке из-под топлива ведьму Ют Эстхальт, которая, при том что в длинном чёрном платье очень неприлично расположила ноги, подставив колени под самый подбородок. Поправляя огромные круглые очки, она сверяясь с блокнотом проводила «собрание анонимных героев Орехова», о чём кстати гласил плакат на стене. Напротив него был транспорант «Зависимость от Автора — зло!», «Скажи Проде — нет!», «Эти тысячи слов самые тяжёлые!» и наконец «У ведьмы два сапога — потому что жизнь борьба». — Так! Тайную вечерю, или «Двенадцать разгневанных мужчин, женщин и неопределившихся» объявляю открытой! — было бодро начала Ют, но тут же сорвалась на ругань: — И не смотри на меня так Фрайман! Я не про тебя! И не про Ванессу, Зольф! И не про Альфу, придурки! — Вообще-то тут дети! — хмыкнул бородатый самодержец в венце. Большие глаза и узкие плечи делали его похожим на сову, соответсвенно он был прав. На одном из стульев и вправду с ногами забрался бродяжка в грязной рваной рубахе, меховой шкуре и с жутко довольным выражением лица. — Вообще-то я главная! А это метафора! И то что мой синемафильский проект прогорел не отменяет этого! Сегодня я ваш куратор-психолог! У меня и диплом есть… — огрызнулась передразнивающе Ют, однако извиняющееся кивая бродяжке. — У меня тоже есть, я его вчера купил… — пробубнил Фрайман, но однако, вспомнив нагоняй профессора и декана, тут же замолк. — Начинаем! Мы начинаем что? КВН? Нет! Трезветь мы начинаем! — пафосно заламывая руки и, переглядываясь с рядовым полиции и поручиком царской армии, начала Ют и сразу припечатала: — Мы собрались здесь, чтобы освободиться от зависимости от Автора и продолжения наших историй! Это встреча — не суд, или приём у врача, а собрание друзей, которые хотят поделиться опытом, чтобы стать счастливыми вместе, а не по отдельности! Так скажем же нет дурным привычкам прошлого и представимся под дружные аплодисменты! Первый шаг к исцелению — признание зависимости от Автора! Тут же все как по команде захлопали, хотя половина сидящих и представления не имела как себя вести на собрании «Анонимных Героев», однако все точно были заинтересованы в сказанном и перечисленном, так что все тут же включились в процесс без исключения на сонных нетрезвых журналистов с глазами как у дохлой рыбки. — Начну с себя! — гордо хлопнула по груди Ют, подмигивая Фрайману, и откровенническим тоном произнесла: — Я — Ют, и я старейшая героиня Орехова! Все тут же захлопали! Такое несчастье надо уметь признать! — Следующий! — Я — Отто! И я герой Орехова! — поднялся и салютовал полицейский. И вновь аплодисменты! — Я — Андрей… Миндалёв! И я старейший герой Орехова! — печально щёлкнул каблуками поручик и тут хлопки были куда печальнее, все помнили чем кончился позапрошлый год и чем начался прошлый. Крепости, Розовый снег. Жуть! — Я — Чеслав! И я герой Орехова! — смело выдохнул однорукий солдат с страшными глазами. — Я — Адольф… Тоже герой Орехова… — стыдливо кусая губы, сознался студент статфака, пряча глаза. — Я Борислав! Просто царь, да и ещё герой Орехова, увы это не метафора… — лаконично усмехнулся самодержец, который держался лучше всех, так, будто и его жена и дети сейчас не катались на колестнице по улицам Городка. — Я Валдис! И я алкоголик… — сбил всю малину журналист из Нордвеста, чьи мёртвые глаза были похожи на салачьи, но тут же поправился: — Перкеле! То есть — тоже герой Орехова! — Тут дети! — цокнул царь и тут уж бродяжка вскочил как подстреленный и заявил: — Я не ребёнок! Я Крис! И я герой Орехова! — Все так говорят, а потом ищи предлог чтобы их не казнить… — буркнул Борислав, но за аплодисментами не было слышно. Следующим встал седой солдат в старинном рваном комзоле: — Я Крас! И я герой Орехова и спутник Криса! — А я Альфа, и я героиня Орехова, — продолжила женский счёт рыжая слегка картавящая девушка в кителе и кепке с велосипедными очками. Ей аплодировали особенно долго и со вкусом, особенно поручик. Она единственная догадалась взять с собой велосипед на встречу! — Я Зольф, и я герой Орехова и алкоголик! — Я Ванесса! И я героиня Орехова и алкоголик… — представились пакетом дуэт журналистов «Гутен Таг Верлина», смеясь и искря глазами так что от них можно было прикуривать, но конечно это никак не могло сравниться с взглядом рыцаря в полном облачении храмовника с мечом наголо: — Я сэр Ева! Для друзей просто Ева! И я герой Орехова, только я не знаю что тут делаю и где мои друзья… — расхохотался он и добавил на раздражённый взгляд Ют: — Ну провалилась эта фильмопея и шут с ней! Давайте развлекаться в этом Городе Солнца! — А зависимость от Автора куда денешь? Зачем ты тогда сюда пришёл? — вкрадчиво поинтересовался Борислав, восхищённо лицезрея незамутнённый придурковатый взгляд рыцаря. Вдруг он был метафорой на первородный идиотизм человечества? — А просто по приколу! — ответил сэр Ева, и, кашлянув в кулак, добавил: — А вообще я тоже алкоголик и, как бы это поприличнее выразиться — женщин люблю! Сильно… — А кто их не любит? — заволновалась мужская половина собравшихся и почему-то все взгляды сошлись на Чеславе и Фраймане. Ют смотрела настолько нарочито иронически, что студент не выдержал: — Я протестую! Я тоже люблю женщин… — Это мы потом проверим! — примирительно предложил Зольф, переглядываясь с Ванессой, как будто договариваясь об каком-то бесчеловечном журналистком эксперименте. — Шабаш, дурики! — выругалась Ют, так долбанув по бочке с топливом пяткой что та ответила настолько заглущающим булькающим эхом, все тут же заткнулись и сосредоточили внимание на ведьме… и её ногах… — Спорить будете в кабаке, а у нас тут психологическая взаимопомощь! И да — здесь можно быть и по приколу! Каждый опыт и мотивация важны! — Хорошо сказано! — дополнил ведьму Борислав и, подняв руку в риторическом жесте призывающем к вниманию, заметил: — Давайте для начала разберёмся не с тем что в нас не так, а что не так с Автором! То что у нас всё провалилось и мы попали в этот «Чудо-Городок» это мы знаем, но почему Автор решил отложить Новогодний спешл до Февраля? Что с ним не так? Прежде чем отрекаться от злого напитка, нужно понять что в нём именно ядовито, иначе можно вообще тогда не пить… — Как это не пить? — испугался журналисткий конгламерат из Зольфа, Ванессы и Валдиса, но однако общее одобрение и аплодисменты оказались сильнее. — Всё верно! Сначала Автор! — Командовать базаром буду я! — крикнула Ют и тут же повернулась к Фрайману: — С докладом выступит наш Адик! Он уже всё посчитал! За прошлый год его могли сделать мужчиной столько раз, что мне страшно не за «Статистику», а за демографию империи! Все тут же дружески сделали вид что ничего не слышали и приготовились слушать студента статистического факультета, благо тот уже встал и, хоть и разрумянился как пирог из духовки, но всё равно был преисполнен решимостью: — За этот год! — начал он, но, тут же сбившись, протёр очки и повторил: — За этот год в общей сложности на сайт «Фикбук» писателем А.О было выложено одиннадцать законченных работ разного размера и жанра, так же была написана одна глава «Остров Невезения», тридцать рассказов-зарисовок для работы от одиннадцати — Инктобера, и ещё шестнадцать глав для ранее неизвестной нам работы «Чудо-Городок», в чьих аппартаментах мы застрямши, написано более пяти ста Фкшных листа, или если переводить в слова — более двухсот пятидесяти тысяч слов в год… — Неплохой темп, — хмыкнул Борислав, — Это как полтора Князя… Метафорично! — Не перебивать лектора! — рыкнула Ют и квинула застывшему Фрайману, который дрожащим голосом продолжил: — Получено лайков и отзывов общей сложностью более двух сотен, открыты новые государства на мировой карте, введено более сорока новых прописанных персонажа, открыты новые жанры и форматы, такие как повесть-рассказ, рассказ-повесть, повесть, сборник рассказов, драма, агнст, детская проза, различная романтика, алкогольная проза, археологическая сатира, эротическая комедия… Я не могу! — вдруг вскрикнул студент и закрыл лицо руками. — Тяжёлые последствия зависимости от Автора! — важно кивнула Ют, прикрыв глаза, но тут же ожила и дав знак что Фрайман может садиться на место, после длительных успокоительных аплодисментом, прохрипела: — Видите! Видите! — Ну видим… — хмыкнул сэр Ева, — Пишет, голубчик! Даже про меня молодого рассказ накропал… И Эрика… — И никто не ушёл обиженным, — хмыкнула странно добродушно Альфа, но было поздно пытаться призывать к миру, потому что Ют вскочила на бочку и актично жестикулируя, страшной скороговоркой прогромыхала: — Ни хрена вы не видите! Он победил нас! Нагнул с фильмопеей, в ловушку не попался, но более того — сам создал ловушку, вместо того чтобы Остров дописать! Вы вдумайтесь в подлость этого Автора! Один огромный впроцессник незакончен, а он новый начал — чтобы всех нас в него потом загнать как в клетку и потом ещё не дать отыграться на Новогодний спешл! Приходится сейчас подпольно собираться! Мало ему Изгнанника! Он ещё и Остров решил в Вечную Зиму погрузить! А сам удрал в «Вечное Лето» в Городке-чудаке и радуется! А Якоб Крытик так и не может добраться до его Поволжского болота мыкаясь по электричкам и маршруткам! Ну это свинство я считаю! Как его только читатели терпят? — Так же как и мы терпим, — прыснул поручик Миндалёв, но Ют только больше разгорячилась: — Я конечно уже говорила что он импотент эскапист, но этот год стал годом открытий! Он ещё и религиозным садистом оказался и домо-мучителем беззащитных детишек, да! ПДФ-файл! ПДФ-файл! — Разве? А я в Городке видел другое… — тоже встал на стуле Крис, удивлённо моргая. — Городок не весь Ореховский мир, а просто сказочный заповедник доброты… — поправила Альфа, — В остальных работах всё та же война и леденящий ужас… — Именно! У них даже полицейские не такие идиоты, как в других работах! — обидчиво добавил Отто. — Однако давайте соблюдать порядок! Балаганом горю не поможешь, а то что мы проиграли в этом бою — факт! — хмыкнул Борислав и вдруг задрал обе руки призывая обратить внимания на того кому ещё не давали отдельного слова: — А я считаю! — начал Чеслав, задирая культю, оставшуюся от правой руки, — Что он тоже своего рода проиграл! Ведь всё перечисленное не пахнет никаким авторским успехом! — Это как это? — подавились Ют с Фрайманом и Отто. — А вот так! — упрямо, при поддержку молчаливого, но многозначительного Борислава, продолжил Чеслав, которого все с вниманием слушали: — Успех это наступление, а не бегство! Шестнадцать глав Городка — это те же шестнадцать глав до конца Острова! Так почему же он вместо того, чтобы закончить одну большую работу триумфом, бежит в другую? То же самое с жанрами! Зачем пробовать новое, если удаётся старое? Зачем плодить героев, если старые нереализованы? И зачем нарушать традицию Новогоднего Спешла, если можно было опять просто обсмеять нас, уже в границах Городка, а не ждать до нынешнего момента? Нет! Что-то тут не так! — Полностью согласен! — поднялся Валдис и растягивая гласные проговорил: — Вот про меня вышла обнова, хотя вроде как Автор хотел все старые работы про меня удалить, но она же по сути унылая и депрессивная, хотя и комедия! Грустный алкогольный анекдот! И это в начале года! — Да! Но этот садитский «Мальчик по имени Эй», «Сон Скифии», «День Незнания», а «Совята», а ещё куча работ где голос детей стал громче, но война не прекратилась? Чернуха-порнуха-бормотуха это отличительная черта Ореховщины, но если туда вставлять детей, это уже тюрьмой пахнет! — рассерженно заспорила Ют, у которой сочувствия к Автору не было не на йоту, а вот претензий полна бочечка. — Тем более что и на порнуху у нас теперь есть опыт, даже если такой куцый… — вставил, гыкая Зольф, однако приобнимая и утешая рядом сидящего Фраймана. — Что говорить про военную прозу на тему революций и общесвтенных нестроений… — вздохнул поручик Миндалёв. — Да это разве порнуха? — возмутился сэр Ева, — Если вы про археологов и статистику — это просто детские шалости, у нас такие среди оруженосцев даже за подвиги не считались! — А уж у нас в драгунском полку… — вздохнула Ванесса, игриво толкая Зольфа под бок. — Крас-Крас, а что такое порнуха? — тихонько на ухо поинтересовался бродяжка у седого соседа, чьи волосы как будто стали ещё белее. — Тут всё ещё дети, мужи праведны и жёны непорочны, ведите себя прилично! — прекратил гвалт Борислав и вновь воздел руку, предупреждая что сейчас скажет что-то такое, что плохо будет и говорящим и кто замолчал вовремя. — Разберёмся с прокураторской и апологетической точкой зрения по порядку! Если конечно хотим выздороветь и трезвыми глазами смотреть в будущее, не завися от Авторской воли… — Хотим! — тут же хором заявили все, даже сэр Ева, которому просто стало интересно чем этот разнообразный междусобойчик может кончится, тем более как поспоришь с таким мудрым царём? — Как мы знаем по исследованию нашего Чехословацкого собрата Якоба Крытика, в любых литературных изысканиях нужно помнить об одном — «Автор всегда пишет о себе», вернее не так — «Автор всегда пишет собой, в себе», т.е условное человеческое содержание отражается и на творчестве, поэтому конечно начало года и открытие его с драматического рассказа про трудную судьбу холопов могут навести на мысли, но давайте будем благоразумны и рассмотрим картину в целосности! — по кивну Борислава очень связно и точно проговорил Чеслав, про чью библиотечкную карьеру знали все, поэтому тут же поверили. — И какая тут целосность, если что не работа — разбитое детство, несчастье, убитые семьи, близкие и вообще — думал Орехов война — написал кучу… — Тут дети! — перебил Ют Борислав. — Я не ребёнок и знаю этот стишок! — возмутился Крис и надулся, от того что так и не получил ни одного ответа на вопросы к товарищу. — И везде цинизм и военщина, даже в работах про любовь и похабень яркие следы политизированности и высмеивания, низведения до иронии… — пробурчал Валдис. — Как хорошо когда о твоём детстве мало известно — иначе думаю Автор бы из любви к искусству всем бы героям его поломал и травм добавил — рай для психологов! — хмыкнула Ванесса. — Да! Очень верно замечано! Везде — детство разрушено! Но что потом? Городок! — вмешался Чеслав, к которому тут же присоединился Борислав и поручик Миндалёв, которых осенило: — Значит был какой-то переломный момент, когда усталость от чернухи выросла в уход от Островной тематики в сторону позитива и доброты… — Брехня! — фыркнула Ют: — А как же «День незнания» политизированный и садисткий? Он был уже после двенадцати глав Городка! Испортил людям день знаний курва-дрибна, простите у Эйб нахваталась! — Ну он его так-то давно планировал и предупреждал… — пожала плечами Альфа. — Ага, так же как о сборнике рассказов про тебя, или работе про Криса и Краса! — уколола Ют, но, тут же заметив слёзы в глазах бродяжки, примирительн обронила: — Простите, просто трудно в такой несправедливости не кусать друг друга… — Трудно — но нужно! Ханс бы тебе сказал про это… — напомнил Чеслав и вдруг завертел головой: — Кстати где он? — На персональной терапии… — фыркнула Ют, — У очередной ведьмы-без-перспектив… — А Кёниг Трабер там же? — уточнил Фрайман, которого воспоминания о захвате Андрея Орехова и диктатуре серого оберста не давали покоя. — У него групповая терапия с Эльзой Штайнадлер… — опять фыркнула Ют и, заметив неодобрительные взгляды Отто и Андрея Миндалёва добавила: — Да мне обидно что мне не дали сольника, а опять спрыснули смешнявкой про знакомство с Вайорикой в Инктобере, где меня показали дурочкой-с-переулочка… — Бедненькая… — всхлипнул Крис. — Это сейчас бедная, а завтра будет богатая, — хмыкнул Борислав и обронил: — Личные обидны нам не помогут, а вот личные проблемы Автора могут стать ключом к освобождении от зависимости… Мы остановились на том что в этом году магистральной темой стало снятие табу с тем детства и половых отношений… — Тлетворное влияние с запада… — прошептал Зольф. — ПДФ-файл! ПДФ-файл! — вновь заверещала было Ют, но Ева Ист остановил её смехом: — Ютушка, ну это так взаимосвязанные вещи… сначала отношения, потом дети с детством, а вообще все наши половые предпочтения идут из детства! — Тут всё ещё дети! — рявкнул вышедший из себя Борислав, которому надоел уход от темы. Оказалось Васнийский царь умеет гневаться. А вы что хотели? Он никак не мог забыть ту комедию которую про него сняли и то как половину его метафор порезали цензурой! — Крас-а-Крас, а что такое половые предпочтения? — не преминул спросить Крис, но тут Ют вновь долбанула по бочке, долго выругалась на чукотском и это произвело на всех такое впечатление, что все тут же решили продолжить дискуссию в порядке формата докладов. — Начнём с простого — «Мальчик по имени Эй» про детей и про войну… — встал Чеслав и тут же сел, потому что тут обсуждать было нечего. — Добрые слова про алкоголь и нецензурную лексику, любовь и политику… — припомнил Валдис. — «Сон Скифии» про выживало детей на краю света по пещерам… — прочитал с листа Фрайман и вздрогнул: — Что за тяга совать детей на край гибели? Где нахватался? У кого? — Это мальчики рядом курили… — невинно моргнула Альфа. — «Розовый Снег» про меня и то как я попал в Текерин… — вздохнул Миндалёв и мило хмыкнул: — И вот уже религиозность через край, что потом будет видно в Городке… — Да у него и в Траберах этой ерунды хватает… — проворчал Отто, но его тут же урезонили сказавшие хором сэр Ева и Чеслав, чьего согласия никто не ожидал: — Религиозность не ерунда, а средство передвижения! — О как! Буду знать… — смутился рядовой полиции. — Потом была глава Острова, не чокаясь за Ханса… — всплакнул Зольф и приготовился приложится с Ванессой и Валдисом к одной фляге, но их не поддержали. — Ага, а через десять дней подсудимый сошёл с ума и накотал эротический триллер на тему археологии… Думаете он правда на истфаке учился? — едва не плюнула Ют, — Десять тысяч слов на похабень, вместо чего-то полезного! Да хоть новой главы Острова! — А мне понравилось! Он показал своё истинное лицо и я теперь могу не переживать что мои приключения будут зацензурены! Особенно в плане любви к женскому полу и потолку… — усмехнулся сэр Ева. — Целибатам слова не давали! — смягчённо пропел Борислав и критично отметил: — По Ливию Старшему я думаю так — если он и учился, то его выгнали за сумасшестве и иронический подход! Он по сути этим пасквилем высмеял древнейшую из наук! — И древнейшую профессию возвысил… — хохотнул сэр Ева и тут же убрал меч ножны и закрылся плащом, потому что со стула рядом с бродяжкой его сжигал страшным взглядом седой солдат, чей мушкет был не на взводе, только потому что другие собравшиеся бы не поняли смертоубийства. — Едем дальше! — прервал комическую паузу Чеслав и трагическим шёпотом припечатал: — Дальше я! «Шерстяные носки» религиозность, война, раскрытие эпохи Франчи, моя предыстория и целых восемь с лишним тысяч слов боли и страданий… — Работы стали больше, вам не кажется? — усомнился Зольф. — Каэтся… — пародируя одного комика улыбнулась Альфа, будто так и надо было. — Именно так! На семьдесят пять процентов вырос объём, но не словарный запас и образный ряд, что говорить про персонажей или мораль… — А мораль у него всегда одна — всё плохо, все умерли, спасибо за чтение, напишите отзыв… — хрюкнула от удовольствия Ванесса и вставила: — Дальше апогей доказательства что он не служил! Работа «Один?» про Траберов чудо политизированности и пропаганды! Война ему не угодила позиционная! Камасутрист-стратег блин! Мольтке Клаузевица через Шлиффена Сунь Дзы… Орехов жертва пацифистской пропаганды, как и я собственно, но это его не красит… Все эти аллюзии, знай мы про его мир побольше точно нашли бы кучу аналогий! — Про это написал Якоб Крытик, но там много интеллигентного мата… — брякнул Фрайман. — А я думал интеллигентные люди не матеряться… — расстроился Отто, на что Валдис, Чеслав, Зольф, Ванесса и Фрайман только стеснительно переглянулись. — В общем он потерял не только совесть, но и страх, а дальше так сказать — кисечка-мякотка — «Статистика благородная наука» — прогремела Ют и, глянув на Фраймана приготовившегося впадать в истерику или падать в обморок, тихонько добавила: — Но тут, из солидарности, без комментариев! Только скажу что воровать у Аншлага миниатюры некультурно! Орехов вор, подлец и гад, всё как дядя Яша говорил… — Якоб! Он просил называть его Якоб! — напомнил Миндалёв письмо «колдунов Чехословакии». — Да плевать! Хоть как! Я запрещаю это обсуждать! — вскочил Фрайман, краснея как рак. — С кем не бывает, возраст, давление… — сочувственно моргнул Валдис и прикусил нос, потому что ему-то в «Плохие слова» досталось своё маленькое счастье, а вот бедняге Дольфусу… — Едем дальше! — вновь нарушил неловкость тишины Борислав и тут вдруг развёл руками в недоумении: — «Совята» и тут мои полномочия всё! Слишком много метафор и какой-то панноптикум антиутопичный! — Бритые дети, робы, полиция, заводы огромные, вода покрытая пеплом… — начала перечислять Ванесса и тут же осеклась. Мрачностью молчания можно было пытать любителей загорать на солнышке. — Он долбанутый! А я говорила! — только припечатала Ют и дополнила: — Добро пожаловать в Концлагерь Солнышко, у нас кормят стеклом и поят купоросом! — Не самый худший выбор, — оскалился Чеслав и переглянулся с Красом и Миндалёвым, они знали места и похуже. — Тем не менее, про «День незнания» мы уже сказали! — взял инициативу Зольф и вздохнул: — Бедный Юлик! Меня вот только скрипкой в детстве били, а его сама жизнь — войной, с которой его отцу не суждено вернуться прежним… — Слишком пафосно… скривился Чеслав от стилистического приёма и не без уважения добавил: — Но вот «Инктобер», конечно, моё почтение! Всё в срок! Всё в прок! И героев новых много и старых не забыл и художественную подоплёку подогнал… — Был бы тут Фил Гудсердих — прослезился бы, но он в запое, познакомился тут с каким-то Архонтом Брайаном и заспорил про образ Янеша в Верлинском искусстве… — шмыгнул Валдис, пытаясь скрыть зависть и убедить себя что в его фляге ещё достаточно водки чтобы накидаться. — Ага, революционеры, монахини, официанты, торгаши, швеи-не-геи, школьники-учителя и прочая шушара! Вот такие у него теперь герои! — свернулась на бочке калачиком Ют и было затянула про «А вот раньше-то было лучше!», но вдруг вспомнила про свои очки, блокнот и что она вообще-то тут главная и, подскочив, продолжила разговор: — Про Городок говорить подробно не будем! И так который месяц тут торчим! — Со дня Янеша! Ты тогда больше всех сладкого съела! — хохотнул Отто умилённо и все тут же как-то подобрели. Ну разве плохо им было здесь пока не настигла прода? Да вроде нет. Поют, кормют, чай, сахар есть и то хорошо. Тепло, мухи не кусают… Можно подождать в компании чудаковатых местных, а там и прода будет… Идеи предаются в молчании, однако Борислав таки решился на мужественный шаг нарушить его, а то некоторые уже всем видом стали показывать что им убивать Автора не сильно хочется и вообще — «А где компот?» и прочие вопросы от зависимых, которые не хотят бороться с вредной привычкой — зависимостью от законов бытия. — Подведём итоги! — скорее приказал, чем спросил царь Васнии и воздел руку призывая к вниманию: — Я скажу что думаю: — По моему мы все по своему правы, но правда в другом. Автор не победил нас, но и сам не проиграл. Он весь год искал себя и судя по всему, по эмоциональным качелям и смене жанра работ, не без успеха, однако он не справился с жизненными трудностями и решил бежать в Городок, за что его, думаю, трудно осуждать! У каждого свой инструмент к борьбе. Кто убегает — всегда выигравает, как говорил один капитан-капитошка. Другое дело что судить можно за ту безумную откровенность с которой он полез в сложные и больные для себя темы детства и романтики, жизни и политики, того зачем человек вообще нужен! Для революций? Для войны? Или для добрых дел? Автор ищет, а страдаем мы. Но зачем? Вот в чём загвоздка! Потому что вместе с нами страдает и он, поиски не удаются, приходится прятаться в детской сказке, потому что для недетских пока недостаточно опыта, или отсутствия самоцензуры! Объём стал больше — значит ему тяжело. Привык к тяжестям, к огромным текстам и долгим бессмысленным мыслям, кандовым моралям, или цинизму и иронии. Стал неприлично многословным — значит его растпоила аудитория, разговорила. А итог один — мы здесь, он там, прода будет. Я уверен! — А я нет! — надулась Ют, но тут ещё раз глянула в блокнот и отчего-то таинственно улыбнулась. — Хо-о-о-отя, — ведьма в очках и приложив палец к нижней губе пропела: — По моему всё может быть. Если уж он для самооправдания опять собрал своих старых и новых героев в бессмысленном спешле без морали, в этом не приходится сомневаться! Может его и вправду выгнали с истфака и он теперь где-то в другом месте грызёт гранит науки гнилыми корявыми зубами, попутно пописывая в черновики про нас, в перерывах между монструозными главами Городка? — Вполне может быть… — улыбнулся Отто. — Да скорее всего так и есть! — закинул ногу на ногу Миндалёв. — Я думаю там всё куда хуже, но лучше промолчу, — хихикнул Чеслав. — Надеюсь он про меня ничего в следующем году не напишет, — надулся Фрайман. — И про меня, надоел издеваться над балтскими и немецкими народами! Пусть про своих так пишет… — прибавил Валжис. — А про нас пусть пишет что угодно, мы не обидимся! — расхохотались Зольф с Ванессой. — А про нас вряд ли скоро напишет… — солидаризировались Крис, Крас и Альфа. — Если продолжит подвергаться влиянию всяких Бобров-Паулинов-Грифонов и других Авторов — про всех напишет… — высунулся из-за плаща сэр Ева, но тут же спрятался обратно, ведь взгляд Краса был всё ещё очень неодоборительным. — Встанем же и возьмёмся за руки! — с достоинством поднялся Борислав и равзёл руки в сторону. — Это так неловко, ну ладно… — хмыкнул Фрайман, касясь тёплых ладоней соседей, а Ют уже разворачивала над головой большой плакат чтобы было видно всем: — Раз-два! — весело гикнула ведьма и «Анонимные Герои Орехова» прочитали: — Автор, дай мне разум, и душевный покой, принять то что я не в силах изменить, силы изменить что могу и мудрость отличить одно от другого, да будет воля не твоя и не моя, алюминь… — В этом тексте явно ошибка! «Аминь» не так пишется! — хором возмутились Миндалёв, Борислав и сэр Ева с Чеславом и Красом, но Ют их уже не слушала и только призывала к аплодисментам, хлопая руками в которых всё ещё был плакат. Слова и буквы смешались как и чувства присутствующих, но все-таки захлопали, разомкнув тёплые рукопожатия, а ведьма продолжала приплясывать, хлопать и голосить: — Ничего не знаю! Ничего не знаю! Писала не я! Это всё Автор! Наконец как принято на встречах «Анонимных героев Орехова» все обнялись, вышли из гаража и долго потом смотрели в морозное небо над Городком, как будто в облаках и солнце крылись какие-то ответы. Над комендатурой застыла белоснежная круглолицая луна, намекавшая что самое время для ведьминской активности, но про это как водится никто уже не думал. Слишком сильным был момент и понимание что никакого первого шага не получилось, а значит и борьба продолжится с тех же позиций, или же… — Так детишки! — сказала Эйб Хексе, поправляя квадратные аккуратные очки и щёлкая пальцами в воздухе, чтобы привлечь внимания: — А теперь возмите листок, напишите имя того кого ненавидите, или что вам не нравится в мире Орехова, порвите на мелкие кусочки и сожгите в этом «горшке-страданий»… Горстка подростков половина из которых была бритоголовой и мрачной, другая школьно-форменной, а оставшаяся зелёноглазой и красноречиво грязной не торопились выполнять указания. Единственный светлый мальчик в толстых очках оглядываясь на подобравшуюся компанию тихо спросил: — Тётя, а вы точно врач? — Конечно! У меня и диплом детского-психолога есть! — похвасталась цветастой бумажкой Эйб, оправляя белый халат, под которым выделялся округлившийся живот. — Значит сработает! — улыбнулась жёлтоглазая бритая девочка в рыжей великоватой куртке и бросилась выводить на листочке «никто», её примеру тут же последовал парень постарше, за ним горстка слегка испуганных пареньков в фартучках и даже зелёноглазый квартет в итоге сел за работу. — Я лучше нарисую! Ненавижу Янши! — хмыкнула одна из девчонок квартета. — Готика, успокойся, это просто треннинг для борьбы с гневом… — попросил парень с волосами до плеч. — Герман, а как думаешь, если я голую Галлию нарисую и сожгу, она в меня влюбится? — спросил сидевший рядом Вандал. — Дурак! — рявкнула Готика, а Скифия молча опустила в горшок всё что осталось от листочка с надписью «взрослые». За ней следом проскользнул Юлий Трабер и опрометью оглянувшись мелко-мелко изорвал свой. «Война». Четверо бритых парней в фартучках долго спорили как правильно пишется слово «Рабство» на сребском, а не на полонском. Дар Бук улыбнулся и опустил «Угнетение». Жёлтоглазые Кукувая с Ибурой не стали рвать бумагу, а сложили из них птичек и тоже опустили в жерло горшка на дне которого тлела надежда на лучшее. — Ты сделал ошибку в слове «Грусть», — заметила Ибура. — Значит точно сбудется! — усмехнулся Кукувая. Все собравшиеся дети подошли к игре предложенной «дипломированным врачом-психологом» с энтузиазмом и только один задумчивый мальчик в школьной верлинской форме с заплатами на рукавах задумчиво стоял над листом. — Робин, не хочет вспоминать? — поинтересовалась Эйб, наклоняясь к мальчику, но тот лишь отрешённо помотал головой и произнёс: — Я просто думаю — если у вас родится мальчик, или девочка, что лучше написать? — А какие варианты? — польщённо улыбнулась Эйб, поправляя очки. — «Зло» и «Болезни», — пожал плечами Гобин Шмидт. — А разве болезни не зло? — удивилась возникшая рядом Ибура. — Болезни — состояние тела, зло — состояние души… — неуверенно сбиваясь, от излишнего к себе внимания, начал Робин, но вдруг обнаружив что рядом стоят уже все ребята, уже исполнившие смешной ритуал, стоят и смотрят на него с вопросом и просьбой, будто его листочек решающий, продолжил мысль: — И они взаимосвязаны, если человек не будет болеть, он всё равно может быть злым в душе, а если он будет добрым душой, то всё равно может быть слаб телом. Что из этого важнее, фрау Бржиржинская? — Даже не знаю, — задумалась Эйб, чуть не срываясь на хохот, от того что к ней обратились по фамилии мужа, — Душа или тело — вечный вопрос! Кто-то ещё добавляет к этому дух, но это уже слишком сложно. Для своего будушего ребёнка я бы конечно хотела чтобы он был здоровым, а остальное приложится, но насколько это правильно? Я думаю так — из двух зол, выбирают меньшее! Больное тело, лучше чем больная душа! — Значит я «Зло» пишу! — очень серьёзно насупился Робин и взялся за карандаш. — Что же тогда с Готикой будет! — испугался Вандал, но Скифия так наступила ему на ногу что он мигом замолк. Никто не смел нарушить важность момента — Вот юный Робин Шмидт дописывает «Записку Автору», вот складывает её семь раз, вот рвёт по швам на квадратики и вот всё это добро опускается в кувшин… — А как думаете — а про вашего ребёнка Орехов что-нибудь плохое напишет? — обратился к Эйб Юлий Трабер. — Пусть только попробует! Я ему понос наколдую! — усмехнулась в девичестве Хексе и угрожающе воздела руку, но тут же вернула её на живот и зажмурилась. — Вам больно? — тихо спросила Скифия. — Нет, что ты! — усмехнулась Эйб, — Просто он пинается! Наверное тоже хотел что-то написать! — Так давайте мы за него напишем! — улыбнулся Кукувая и ребетня тут же рванула опять писать и рисовать послания от лица ещё не родившегося отпрыска горной зелёноглазой беловолосой ведьмы и русого полонского егеря. — Пусть будет самым сильным и набьёт Орехову морду! — мстительно водила угольком по листу Готика. — И красивым, чтобы девочкам нравился… — добавил Вандал. — Или мальчикам… — хмыкнула Скифия. — Главное чтобы добрым был, тогда даже Автор с ним ничего сделать не сможет! — подытожил Герман и огляделся. Сколько теперь вокруг было народу! А какой чудесный кабинет детского психолога оборудовали власти Фарбштайна! Мебель, игрушки, успокаивающие тона, врач на непонятно каком сроке беременности. Тут не забалуешь при всём желании… — По-моему этот год в пору называть годом психотерапии, — заметил Юлий, глядя на надписание у календаря, прямиком из мира Автора. Робину Шмидту нравилось сочетание цифр, два лебедя, обруч и одноколёсный велоспед. Дву тысячи двадцать шесть. Что он приготовил им, если в прошлый они родились, или состоялись как герои? — Прошлый проводили сносно, благо никакого кина, — хмыкнул бритый парень в фартучке, мальчик по имени Эй. — Но что нам готовит следующий год? — вздохнула Ибура и тут вместо ответа распахнулась дверь и в комнату невозмутимо вошёл пёс обвешанный колбасой и сосисками, а за ним ещё целая толпа детишей помладше — разноцветных и весёлых. — Это здесь Посттравматически-Новогодний-Спешл-дром лечат? — важно спросила крупная девочка в каре в шинели с меховым воротником. — Здесь! — усмехнулась Эйб и, раскрыв объяться, позвала: — Юля, Саша, Картоха, хорошие мои! Идите сюда, нужна ваша помощь! — Ритуалы проводите? — пока врач-психолог Эйб Хексе-Бржиржинская инструктировала очаровательную троицу, подошёл к ребятам рыжий мальчик в чёрном балахоне. — Да. Янши в жертву приносим… — процедила Готика, однако ничуть не напугав долговязого парня. — А вы настоящие грюниты? — доверительно спросил он. — Да! — хором ответил квартет сделав зверские лица, отчего Ибура с Кукуваей чуть не покатились со смеху. — Тогда давайте дружить! — тут же влетела в них девочка в белом пальто и розовой шапочке с помпоном, — Я Юля! Это Саша, Картоха, Маршал, Шкода, Кнопа, Каперанг, Мирия, Лора, Генриэтта, Кларисса, Клодина… — Хранительница Вальдина! — испугалась Готика. — Дева Мария… — хлопнул по лбу Юлий, как будто пришедшие были инопланетянинами, которые испортили им хороший шабаш травмированных ореховских детишек. — Бабка Ведьма! — только хохотнула Эйб и добавила: — Если у меня будет девочка — так её и назову — всеми перечисленными именами! — А если мальчик? — сощурился Робин. — Теми же самыми, но мужским изводом! — подмигнула Эйб, нежно поглаживая свой округлившийся живот. Где-то сейчас гонялся по болотам за сбежавшим с гауптвахты Армеем Шаюмом, её муж Казимир в компании из других бравых героев Орехова, а она была здесь среди детей и это было главным волшебством и чудом. Что какой бы ужасный мир не писал и не строил Автор-графон-со-стражем-от-которого-у-Ют-икота, а в нём всё равно есть Дети, есть Будущее, а значит есть Добро. А что может быть важнее добра? Вот именно!