Colloquia De Cosmos Et Fortuna

What is the color of the end?

I see it now as I descend

I walk alone in this eternal night

What is the meaning of this life?

Mors Principium Est — The Everlong Night

— Хора! Хора, да где же ты? Послушай, я все понял, тот метеорит… — профессор Бальмаш влетел в лабораторию и тут же замер. Только что Хоры не было нигде, а теперь — вот он. Сидел на полу, в узком закутке между шкафами с препаратами, и — перебирал какие-то записи. Вид у него нечитаемо-странным — не то мечтательным, не то мрачным, не то — словно тоскующим. — Эй, ты чего? Что это? — Бальмаш уселся рядом. Теперь в закутке не осталось места, зато Хора наконец обратил на него внимание. Он почти улыбался. — Ты столько всего помнишь — того, чего не помню я. Но… ты помнишь доказательства иллюзорности? — Доказательства Фортуны? — Нет. Иллюзорности. Бальмаш с интересом потянулся к нему, а Хора — протянул записи. — Вспоминай.

***

О Литературе

— …таким образом, Я неизбежно противопоставляется не-Я. Представьте… — Бессмыслица какая-то! Нет, ты подумай! Ты понимаешь, что это значит? — Бальмаш заерзал на жесткой скамье и пребольно ткнул Хору локтем в бок. — Что? — Тот нехотя покосился на друга. Вступать в открытую конфронтацию с профессором Бальмашу явно не хотелось — тот бы все равно не понял и не принял, как не понимал и не принимал его сам Бальмаш, но — держать этот яд в себе он все равно не мог. Осознание неправильности всего сказанного жгло изнутри — Хора слышал это в хрусте его пальцев и в нервном дыхании, чувствовал в звоне собственной маски… Ну как можно так сильно злиться? — Ты сам подумай! «Представьте», в рассвет его. Да как это вообще можно представить? Хора устало вздохнул. Бальмаш заводился все сильнее и уже тихонько тряс его за плечо, — так, чтобы не заметил профессор и остальные студенты. Им двигало какое-то странное раздражение, которого Хора не разделял: в отличие от Бальмаша, подобные вопросы он любил, и против профессорских идей ничего не имел. Но — за Бальмаша было просто больно: казалось, он вот-вот взорвется, если не выскажет свое возмущение хоть кому-нибудь. — Ну что тебе так не нравится? Тезис, антитезис или синтез? — Нарушение законов логики, конечно же! Вот скажи, — Бальмаш с силой развернул его к себе, чуть не вырвав из рук конспекты. — Откуда берется Я? Откуда? Хора замешкался. Молчать — не в его правилах, но… но. Отвечать Бальмашу было бессмысленно — оставалось только слушать, пытаясь вторым ухом уловить обрывки лекции, а заодно — не уснуть. Несколько бессонных ночей кряду давали о себе знать: глаза под маской неумолимо слипались, а голову клонило к столу. — Из этого бреда выходит, что Я создает само себя! Получается, что действие первично, а реальность — вторична. А раз так, ей просто не с чего было начаться. И… — Это и есть доказательство Фортуны, — Хора возражал вяло, но настойчиво. — Космос не мог создать сам себя из ничего, как ты этого не понимаешь? — Бальмаш вцепился ему в плечи с такой силой, что тот тихо охнул. Точно останутся синяки. — Выходит, что угодно может создать себя из ничего. Что угодно, как угодно. Выходит, в мире нет логики, в науке нет логики. Звезды картонные — если они себя таковыми представят! — Не ничего, а Фортуна. К тому же… — К тому же это похоже на глупый роман! — Молодые люди. Послышался звон профессорского колокольчика и Хора тут же зажал Бальмашу рот. Не хватало еще, чтобы им обоим влетело на ровном месте — они и так достаточно натворили даже за эту неделю. Оставалось только замереть и уткнуться в конспекты, словно это и не они в очередной раз срывали занятие. — Я вас все равно слышал, — мастер укоризненно покачал головой, поворачиваясь в их сторону. — Все те же, все те же люди… Итак, мы остановились на… — На том, что это бред! — Бальмаш уже вырвался из хватки и теперь сердито хрустел костями, явно собираясь разбить все контраргументы Хоры в пух и прах. Хора только коротко зевнул и спрятал руки под пелерину. Было зябко, концентрация, — спасибо Бальмашу, — безвозвратно исчезла, и сосредоточиться на лекции он уже не мог. Все сильнее хотелось спать. Он склонил голову на грудь. — Эй, — в шепоте Бальмаша скользнула тревога. — Ты чего притих? Крыть нечем? Пусть он издевался и бестактничал, как мог, Хора чувствовал — тот все равно волновался. Странно, так странно. Совсем не похоже на Бальмаша. Или он просто не замечал?.. — Эй! — Тот снова ткнул его в бок. — Да что с тобой? — Я думаю, — тихо признался Хора. — О том, что ты не прав. Внутри что-то защекоталось: он не видел, но чувствовал, как округлились глаза Бальмаша под маской. — Это еще в чем? — Тон у него стал каким-то обиженным. — Романы не дурацкие. Нет ничего плохого в художественной литературе. Зря в Академии ее запретили, — Хора выдохнул и умолк. В голове неприятно гудело — так небо гудит глубоким предрассветно-синим, на грани пурпурного. Наверное, это плохой признак. Наверное, он сходил с ума. Вот и все… — И… почему? — Теперь вместо обиды в голосе Бальмаша звучал искренний интерес, и от этого интереса, — легкого, звонкого, — гул сразу куда-то пропал. — Романы учат понимать вот такие вещи. Они не буквальны. Нет буквального Я, буквального не-Я. Ты, верно, лучше меня как ученый, но… — Хора говорил совсем тихо, то и дело замолкая: он чувствовал внимание профессора, обращенное в их сторону, а еще — едва шевелил языком от усталости. Его голова сама собой опустилась Бальмашу на плечо, смешно задев колпаком о колпак. — Но ты слишком конкретен. Потому ты такой химик. А тут нужна… абстракция… нет, не она. Иносказание… И ты понимаешь одно, понимая иное… — Ты предлагаешь познавать реальность через иллюзию? А не безумен ли ты? Хора, серьезно, ты не болен? Если бы у Хоры еще остались силы, он бы ответил, что все — в полном порядке, что он просто смертельно устал и хочет спать, и что Бальмаш иногда — ужасно прямолинейный и ужасно дурацкий. Что не надо кидаться на любую теорию с кулаками, не дослушав до конца. Что тот слишком громко думает и переживает — настолько, что это отдается цветным гулом у Хоры в голове, в крови, в костях, и ему кажется — он и в самом деле сходит с ума. Он бы сказал, что Бальмаша слишком много даже для него, Хоры, и что Бальмашу не помешало бы поучиться держать себя в руках. Художественная литература была бы весьма кстати. Но Хора ничего не сказал. Даже не почувствовал, как его лба коснулась тощая ладонь, и как маска ударилась о маску. Хора уже спал у Бальмаша на плече, и эта вибрация удара не разбудила его. Она обратилась в гул, — огненный и синий, пахнущий метеоритным железом и космической бездной. Космос раскрылся над ним, и тут же — утопил в себе, глядя тысячами пурпурных звезд. Прямо в душу. Хора во сне рассмеялся. Бальмаш был бы рад узнать, что в них нет ничего картонного. Но Бальмаш не видел звезд. Мягко приобнимая Хору за плечи, чтобы тот не упал, он вынужденно вслушивался в заключительные слова профессора: — …и это — доказательство Фортуны. О других мы поговорим в следующий раз, а пока что — все свободны. Колокольчик зазвенел зеленым. Пурпурные звезды — погасли.

***

О Звёздах

— И как ты это делаешь? — Со своим заданием по астрономии Бальмаш давно разобрался, и теперь вертелся вокруг Хоры, — не то пытаясь помочь, не то просто отвлекая. Несколько раз Хора даже тянулся к трости, чтобы хорошенько вмазать лучшему другу по маске: казалось, Бальмаш делал это нарочно. Ну почему, почему именно сегодня, когда глаза слипались прямо на ходу, а учеба давалась совсем уж с трудом? Хотя, ему-то не сложно. Ему никогда не сложно. Будущий профессор… Хора помотал головой и перевернул звездные карты. Что-то не сходилось. — О чем ты? Он с трудом боролся с желанием положить голову на стол и уснуть прямо так — не снимая маски, двух метров не дойдя до кровати. Кошмары Лорана оказались заразительны — как и всякого рода безумие. Спал он все хуже. — О звуке звезд, конечно же! — Бальмаш уселся на край стола. — А ты о чем? При чем тут кошмары? — Совершенно ни при чем, — печально согласился Хора. Ну вот. Он уже и не знал, когда говорил, а когда молчал. Пора было заканчивать с астрономией. — А что со звуком звезд? Ты только вчера говорил, что в него не веришь. — Я его не слышал, — тот развел руками. — Может, его и нет вовсе. Может, это твое личное помешательство. Но… — Бальмаш изящно склонился над картами. — Возможно, он и есть. Как от чернил, но не от чернил. Вот эта звезда — как звучит? — Я не могу понять это по чернилам! — Хора почти возмутился и закинул ногу на ногу. Сразу стало больно. — Надо смотреть и слушать Космос, а не какие-то бумажки. Смотреть! Прежде, чем Бальмаш успел возразить, он сорвал маску. Одной рукой потянулся к шторам, а другой — зарылся в чужие волосы, пытаясь нащупать бархатные ленты. Те словно расплелись сами — маска Бальмаша со звоном упала на пол. — Ты что творишь? Ты не помнишь, что… — Готов? Сонливости как не бывало. Сейчас, за закрытыми дверями их комнаты дормитория, в кромешной темноте, с недоделанным заданием по астрономии и пересохшими глазами, Хора чувствовал: он наконец-то был в шаге от чего-то важного. Доказать Бальмашу существование звездного звука — чем не открытие? Докажет ему — докажет и остальным, а там… — Ты забыл зеркальную луну? Ты… Бальмаш испуганно дернул его за рукав, но было поздно — шторы распахнулись. Только вышитые звезды сверкнули в лунном свете. Хора поморщился — глаза слезились, луна жгла их, как солнце, и ее холодный свет застил все небо. Половины звезд не было видно вовсе — в том числе и той, которая так заинтересовала Бальмаша на несчастной карте. — Ее нет! Пропала. Новая звезда. — Карты рисовали недавно, — Бальмаш стоял спиной к окну, изо всех сил стараясь не смотреть на луну. Обзаводиться вредными репликами ему явно не хотелось. — Может, ты просто не видишь? Ну, знаешь, глаза потерял. В кошмарах Лорана… — Тон у него был таким едким, что можно было растворять алмазы. — Да прекрати ты! Лучше идем на крышу. — Это еще зачем? Вниз меня скинуть хочешь? На мне пурпурной формы нет, учти! Бальмаш попятился, но — безуспешно. Хватка у Хоры — цепкая, жесткая, а настойчивости ему было не занимать. К тому же, он уже опирался на трость, и… — Бери маску и пойдем. И карты прихвати. Когда-нибудь потом мной покомандуешь, — угрозы в голосе как не бывало: Хора весело шагал к двери, почти не хромая. — Только если обещаешь, — Бальмаш нервно усмехнулся и, приложив маску к лицу, все-таки отправился следом.

***

На крыше было холодно. Еще холоднее, чем утром в лектории. Мало того, что солнце давно перестало всходить, так еще и осень проявляла себя все настойчивее. За одежду цеплялись жухлые садовые листья. Хора стоял у самого края. Полы его мантии хлопали на ветру, — громко, тяжело, угрожающе, — а каблук отбивал какой-то тревожный ритм. Трость вторила звонким металлом. — Подойди, не бойся, — Хора старался говорить так ласково, как только мог, но чувствовал — выходило жутко. Впрочем, Бальмаш осторожно шагнул ближе, — словно загипнотизированный. — Где там твоя звезда? Будь сознание Хоры чуть яснее, он уловил бы в словах друга недоверие, тревогу и страх, вспомнил бы, как тот не любил громкие звуки, но — ясным оно не было уже давно. И сейчас, перед лицом Космоса, ему было все равно. Он поднял руки к небу, словно в молитве. — Вон там. Снимай маску! И слушай тишину. Стук прекратился. Теперь над ними обоими раскинулся Космос — совершенно безмолвный и беззвучный, глядящий тысячами разноцветных глаз. Совсем как в его утренних снах. — А может, это не звезды? Может ведь быть, что это — глаза первородных чудовищ, и все совсем не так? Может статься, что Космос не сломался, и все лишь встало на свои места? — Хора незаметно встал у Бальмаша за спиной, зажав его между собой и тростью, будто в клетке, и шептал — в самое ухо. А Бальмаш — смотрел вверх. Пурпурная звезда — такой она была. Потерянная на карте и волею Фортуны найденная вновь, она звенела. Не где-то снаружи, не в вышине, но — внутри головы. Она звенела в черепе и на кончиках пальцев, ее звон колол ладони, слезами тек из глаз. Она была громкой. Режущей. Высокой. Она искрами жгла сердце, и казалось — ее звон заполнял изнутри. Звучала каждая звезда. Каждая. На свой манер. Своей нотой. Своим ритмом — или же без него. И Космос — тоже звучал. Цветом неба, его глубиной, высотой, до которой не дотянуться. Космос затекал в зрачки. — О великая Фортуна, ускользающее счастье… Бальмаш пошатнулся. Хора не знал, от чего — то ли от удивления, то ли от осознания, то ли от того, что все-таки проиграл в их вчерашнем споре. А может — лишь потому, что звук оглушил его, и ему снова стало плохо — как от пения нерадивых первокурсников. Но Хора его поймал. Обнял поперек груди, — так, что сердце прижалось к сердцу, — и уперся тростью в край крыши, отталкиваясь от него — подальше. Бальмаш повис у него на руке. Он нервно дышал и вертел головой, ища дорогу назад: музыки Космоса ему явно хватило по горло. — Нет, ты точно меня угробишь… надеюсь, это все просто дурацкий сон. Голос у Бальмаша дрожал. Хора снова не нашелся, что ответить — слишком пусто было в голове от бессонницы и от космического звона. Он лишь молча протянул другу маску.

***

По возвращении в дормиторий Бальмаш и правда уснул — отключился, едва его несчастная голова коснулась подушки. А Хора снова не спал всю ночь: небо менялось слишком быстро, и кошмары Лорана рыскали по теням. Астрономия на листах более не имела никакого смысла.

***

О Смерти

— Вот что творится у них в голове? — Бальмаш изо всех сил старался не бежать и не размахивать руками: все же, они шли вместе с Хорой, а тому, — после очередного забега рассвет знает за чем, — снова было больно ходить. Виду он не подавал, но шаги у него были тяжелые, неровные, и, — Бальмаш слышал, — тот слишком часто опирался на трость. А потому — он держал друга под локоть, почти не бежал, и размахивал только свободной рукой. — Ты о ком? — Хора явно думал о чем-то своем и теперь, верно, пытался поймать ход его мыслей. — О… «О Мер». — О тех, кто носит пурпурную форму. Что может такого случиться, чтобы человек захотел покинуть Академию, да и вообще — весь мир? — Бальмаш говорил с привычной беззаботностью, но что-то скребло его изнутри. Тревога? Тоска? Ускользающее нечто? Ускользающая Мер. О ней он старался не думать. — Не знаю, — Хора пожал плечами. — Я… ой! — Ступеньки подвернулись как-то слишком неожиданно и каблук заскользил по гладкой плитке. Он чуть было не упал, но Бальмаш ловко схватил его за шиворот и расхохотался. — Ты как первокурсник. Спотыкаешься и головой вертишь, будто сова с недосыпом… — Идем за метеоритами? — Лишь бы не к твоей возлюбленной. А то, знаешь… — А вот не знаю, — тон у Хоры стал деланно-обиженным. — Вита меня боится! — Вита, Вита… меня волнует пурпурная форма! — Бальмаш аккуратно завернул за угол и пошел в сторону ворот. Кажется, дорожки начали покрываться изморозью, и ходить нужно было с особой осторожностью. Не хватало еще, чтобы Хора расшибся насмерть. Или надулся по-настоящему. Не то что бы Бальмаш замечал, когда его слова кого-то ранили, но — в случае с Хорой что-то внутри нехорошо шевелилось. Словно тот мог исчезнуть в любую минуту, как очередная иллюзия… — Говорю же, не знаю, — тот выдернул его из размышлений. — С чего ты решил, что я вообще думаю о смерти? — Да ты вечно хочешь меня убить! То с лезвием лезешь, то на крышу тащишь — слушать пурпурные звезды, между прочим. Да и глядеть на луну — чистое самоубийство. Как ты с крыши-то упал, что до сих пор хромаешь? — Бальмаш по привычке загибал пальцы. — Ты точно думаешь о смерти! — Не думаю. Я вообще не знаю, — Хора остановился, снова опершись на трость. Прогулка за метеоритами становилась перспективой все менее реальной. — Лоран бы сказал, они трусы. Но Мер ведь не страшно. Она не боится ни смерти, ни Космоса, ни жизни… — Он задрал голову к небу, будто снова пытался что-то разглядеть или услышать. Ага. В маске. — А ты, значит, боишься? — Бальмаш хохотнул. — Кто может бояться жизни? — Те, кому тут не место. Вот ты точно профессором станешь. А я? А другие? Кому-то дорога за ворота. Кто-то тут останется. А остальные? Об остальных Бальмаш тоже старался не думать. Разговоры с Хорой последнее время постоянно сворачивали куда-то не туда, и вещей, о которых не хотелось думать, день ото дня становилось все больше. Совершенно недостойно ученого… — Ты что, туда же собрался? — Он уселся на траву, под корни дерева, и потянул Хору за собой. — Не стой давай, не то к земле прирастешь. Сидеть было холодно, а трава странно хрустела и кололась. Она точно покрылась инеем, но снимать маску и проверять Бальмаш не стал: в этой части сада слишком часто ходили слишком бдительные личности. — Никуда я не собрался. Переводчиком буду. А может статься, Фортуна смилостивится, и я останусь здесь, — судя по шороху, Хора улегся на траву и вытянул руки за головой. Бальмаш последовал его примеру и закинул ногу на ногу. Теперь они лежали голова к голове, маска к маске, с ледяной травой и острой тростью между ними. — Будешь мной командовать, пока-не-профессор, — он хихикнул, но тут же сник. — Не знаю, что могло бы заставить меня надеть пурпурную форму. Вот может… если бы я понял, что моему познанию есть предел? Не всему познанию, но моему. Все могут — но я не могу. Не потому, что мне лень, а потому… хотя нет, не то! Не знаю. А ты? — Хора повернул голову, и маска тихонько стукнулась о маску. Бальмаш зашипел и поморщился. — Садист ты… может, это вообще не ты, а реплика… — Он вздохнул и сложил руки на груди, словно мертвец. Представлять себя на месте Мер или любого другого обреченного отчего-то казалось ужасно неправильным. — Если меня выгонят — то лучше пурпурная форма, чем уйти. Но меня не выгонят! Никогда. Это же я! — Он оскалился в улыбке и сжал ладони Хоры в своих. Те были совсем холодным. — Тебя тоже не выгонят. А то мне командовать будет некем. Хора рассмеялся. — Опять ты за свое. Вот лишь бы тебе… — Внезапно он посерьезнел. — Но если ты наденешь пурпурную форму, я с тобой пойду. «Провожать или на тот свет?» Отчего-то вместо колкости Бальмаш промолчал. Он сам не знал, почему. Может, потому что Хора тоже был каким-то исчезающим? Из-за Вальтера и танцев. Из-за одержимости тайным обществом и Витой. Из-за всего. Казалось, еще немного — и он растворится в неодеритовую пыль, как одна из его реплик… — Проверим твои цветы? Просто цветы, не Виту! — Проверим. Я совсем забыл! Убегая вслед за Хорой, — который внезапно почти перестал хромать, — Бальмаш подумал, что историю с танцами он просто обязан исправить. Во имя звона пурпурных звезд и ускользающего счастья.

***

О Танце

— Вот так… да чего ты жмешься, никто же не смотрит! — Бальмаш хихикал совсем негромко, но был уверен: Хора его прекрасно слышал. — Да не жмусь я! Ты обещал помочь, а не издеваться. Вот как знал, что тебе доверять нельзя! Тот — правда слышал. И громко возмущался, то и дело оступаясь, спотыкаясь, сбиваясь с ритма. Слова Хоры глушили музыку, мешались с ней, но — Бальмашу было совершенно все равно. Он слушал ее не ушами и не маской, но телом, и позволял танцу вести его — пока сам он вел Хору. Они танцевали втроем: Бальмаш, Хора и железная трость. Почему Хора все-таки согласился на его авантюру — для Бальмаша было загадкой. Тот то старался вызнать что-то интересное, то пытался доспорить спор, безжалостно путая его своими безумными теологическими теориями, то — просто возмущался заданию мастера Йозефа. И не важно, что задание было сделано, а спорить с Бальмашем — совершенно невозможно. Хору швыряло от темы к теме, он говорил обо всем на свете, и — изо всех сил пытался танцевать — несмотря на боль и неумело потаенную растерянность. Но почему, почему? Не потому ли, что Бальмаш назвал его трусом, в ответ на то, что Хора назвал его растением? Да нет. Это же просто шутка… А может потому, что Бальмаш снова ему предложил? Попросил потанцевать с ним, пообещав как-нибудь с чем-нибудь помочь? Да, наверное. Хотя, он вроде ничего и не предлагал… Поглощенный танцем, — шорохом мантий и пелерин, стуком каблуков, звоном музыки в масках, — Бальмаш действительно не мог вспомнить, как так получилось. Отчего-то он совершенно не мог поверить в тот факт, что Хора, — хромой и иногда ужасно стеснительный, — просто принял его приглашение. И даже попросил помочь — словно речь шла о списывании, а не о чем-то настолько… личном. Но теперь тот позволял вести себя — держась за Бальмаша лишь одной рукой, чуть пошатываясь и стуча тростью об пол. Будь Хора без нее, он, верно, двигался бы намного легче. В нем было природное чувство музыки, ритма, формы, он считывал любое движение, не видя его глазами, и… Бальмашу было просто жаль, что тот не танцевал. Хора, который чувствовал Фортуну как-то по-особенному, вынужденно отказывался от такого единения с ней. Это просто неправильно. Несправедливо! И даже сейчас, танцуя, он этого единения отчего-то не находил: Бальмаш даже сквозь маски чувствовал его взгляд, сосредоточенный и болезненный, и — странную гримасу на лице. Словно тому и стоять было тяжело. Каблук царапнул пол. Звякнула трость. Пальцы Хоры до боли впились в плечи. Музыка, — величественная, отдающая тяжелым звоном, — все набирала и набирала мощь, а Хора все хуже за ней поспевал. От этого в груди что-то мучительно сжималось. И — с этим надо было что-то делать. — Не торопись ты так. Куда? — Развернувшись, Бальмаш сменил руки. Теперь он держал Хору за талию, а другая его ладонь тоже сжимала трость — так, что их пальцы переплелись на рукояти. — Теперь мы оба хромые. Так получше будет. Давай! Шаг вперед. Хора кивнул и чуть пошатнулся, но не упал — ловко развернулся на каблуке. Шаг назад — Бальмаш дернул его на себя, снова не давая свалиться на пол. Поворот — они синхронно обернулись вокруг трости. Снова стукнули каблуки. И — в сторону, будто в полете. И — снова вперед. И снова. И снова. И снова. Снова… — Чувствуешь? Чувствуешь это? Бальмаш и не замечал, что смеялся: всеобщее движение несло его все дальше, вибрация — почти что отрывала от гулкого пола, и Хора отрывался от пола вместе с ним. Этот ритм, навеянный самой Фортуной, через Бальмаша передался и ему, связал их единой нитью. Теперь ни боль, ни трость не мешали вовсе — двигаясь по-своему, хаотично, они с Бальмашем все равно были частью общего порядка. Так работает жизнь. Так работает Космос. Верно, то нечто, что соединило их, тоже работает так — два хаоса объединяя в систему. Гармония — ускользающий момент. Странное благословение. Музыка сгустила воздух, затопила бархатом, гулом отдавалась в масках — так, что кружилась голова. — Да! Хора откинулся назад, повиснув у Бальмаша на руке, и запрокинул голову — колпак коснулся пола. А Бальмаш — поднял его в воздух. С последним ударом музыки. — О, Великая Фортуна… Когда его ноги снова коснулись пола, Хора еле дышал, захлебываясь беззвучным смехом. Он все еще держал Бальмаша за плечо. — Давай дальше! Давай? — Сбившееся дыхание все никак не возвращалось, а он — совсем не мог остановиться, постукивая тростью по полу. — Сейчас ведь начнется второй танец. Нужно быстрее, нужно… эй, куда мы? Скрепя сердце, Бальмаш направился к выходу, почти волоча Хору за собой. Лица окутал теплый воздух, древесный запах академических коридоров, и тот разочарованно вздохнул. — Ну… ты мог бы остаться. Вообще-то. — Еще останусь. Как-нибудь. Потом, — Бальмаш делано-безразлично пожал плечами. — А то ты прямо там к Космосу отправишься… Почему ты вообще согласился? — То есть ты сам предложил, а теперь против? Хороши дела, — Хора тут же отпустил его и сложил руки на груди, мгновенно включившись в игру. — Нет. Как ты мог такое подумать? Я же не ты! Просто… ты не хотел. Почему пошел? — Потому что захотел! — Тот всплеснул руками. — Как же я мог отказать дорогому другу? Ведь… — Хора снова взял ладони Бальмаша в свои и почти пропел, наклонившись к самому уху. — Ты не отказался слушать мои пурпурные звезды. Спасибо. Маска прижалась к маске.

***

Об Иллюзиях

— Но что же, если все совсем не так? Если ничего и не было вовсе? Не существовало? Хора нервно ходил по комнате, размахивая руками. Он то запирал дверь, то снова отворял, то занавешивал окно, то вновь распахивал занавески, впуская в комнату лунный свет, и — все время порывался выглянуть наружу. Передумывал. Чувство времени терялось все больше, и он не знал, что могло бы его вернуть. Голова кружилась. Фонарь коптил. Запах, странно-приятный, но удушливый, казалось, только мутил сознание. — Сам посуди! — В очередной раз заперев дверь и задернув шторы, Хора плюхнулся к Бальмашу на кровать. Как был — в форме и сапогах, с мантией, повисшей на одном плече. Лоран бы точно сказал что-то издевательское, а Юнона — отругала за нарушение одной ей ведомой дисциплины. Но — ни Лорана, ни Юноны здесь не было. Был только разбуженный Бальмаш. Ему, верно, почти удалось уснуть, и теперь он возмущенно смотрел на Хору из-под одеял. Хора — взъерошенный, странный, и темные глаза его едва заметно блестели во мраке. — Ты чего?.. Голос у Бальмаша был сонным и растерянным. Не буди он Хору по ночам целую неделю кряду, можно было бы возмутиться и силой уложить того спать, прочитав лекцию о вреде бессонницы, но — аргументов у Бальмаша, при всем его упрямстве, не было. Нет, наверное, были. Днем. Когда он не был таким потерянным и не хотел просто продолжить спать. — А того! — Хора не унимался, раз за разом обводя взглядом комнату. — Вдруг все — не настоящее? Вот Вита — Вальтер был прав! Я видел в ней что-то, и это было реальностью, я строил теории о цветах, но — это все не то. Я не скучаю. А разве не должен я скучать по любимой?.. — Кое-как отстегнув сапоги, он с ногами забрался на одеяло. — Я сам наполнил ее смыслом, которого не было. Смысл был иллюзией! Далее. Допустим, Мер… — Что — Мер? — Бальмаш резко сел, чуть не сбросив Хору на пол. Сонливости — как не бывало. — Хочешь сказать, я тоже ее забуду? Так вот нет. Ты знаешь, что случилось, и… — Нет, что ты! — Хора замахал руками. — Наоборот. Я не об этом… вдруг никто не умирал? Ни Гудвин, ни Мер. Вдруг это реплики? Против них не помог и фонарь. Никто не мог отличить реплик от меня. Но тогда… — Он умолк и прикусил губу, подбирая слова. Бальмаш — не перебивал. Молчал. Слушал, сжав в руках одеяло. Впервые в жизни он не воспользовался паузой оппонента, чтобы поскорее разбить его аргументы и поставить на место. — Или не реплики, нет… иллюзия. Любая иллюзия. Понимаешь? — Но тогда… — Бальмаш осторожно положил ладони ему на плечи. Его руки дрожали. — Ты понимаешь, что мы не найдем грань? Что угодно может оказаться иллюзией, помешательством. Даже сами открытия. Сама Академия. Вся история. И что тогда? Как проверить? Предлагай метод. Мы поставим эксперимент. — А если ты тоже иллюзия? — Хора осторожно накрыл его ладони своими. — Тогда твой метод будет иллюзорным. — А если — ты? — Бальмаш прищурился. — А если и осознание… — …себя — иллюзия? Повисла звенящая тишина. Будь они в масках — и те бы молчали. О, лучше звон от удара маски о маску, чем это. Эта пытка. Хора медленно выдохнул. Бальмаш — вдохнул. — Давай проверим. — Давай. А как? Снова стало тихо. Лицо у Бальмаша было ясным, сосредоточенным и очень серьезным. Лицо Хоры — совсем потерянным и нервным. Сейчас, сидя напротив лучшего друга, выложив ему все то, что мучило и тяготило его так долго, он слишком хорошо понимал: ответов здесь не найти. Не было ничего, что доказало бы, что он прав. И ничего, что доказало бы — он не прав. Привычная реальность могла развалиться в любой момент. Прямо сейчас она могла оказаться чем угодно — бредовым сном на лекции по теологии, галлюцинацией от подмешанного в чай гематения, мимолетной мыслью, которой кто-то из них слишком увлекся, или — сном помешавшегося. Клубок возможных иллюзий можно было распутывать бесконечно, а принцип бритвы Оккама — невозможно применить. Ни один из вариантов не казался самым простым или достоверным. Это был тупик. Вероятно, Бальмаш пришел к такому же выводу — его брови недовольно дернулись. — Звучит как бред. Но мне нечем доказать его бредовость, — он развел руками. — Ты, конечно же, не прав. Но, если ты прав… в рассвет тебя! Твои идеи — кратчайший путь к помешательству! — Но, если я прав, — то что? — Напомнил Хора. Он говорил совсем тихо. — То реальность может исчезнуть в любой момент. Мы можем проснуться, — ты или я, — Космос рухнуть, все — отмениться. Сама жизнь может отмениться. С твой дурацкой, ужасной, отвратительной теорией, — Бальмаш почти злился. — Каждый день — как последний. С ней каждый из нас носит пурпурную форму и ходит с бритвой в кармане. Я. Так. Не. Хочу! — Он откинулся на подушку и сложил руки на груди. Хора мешкал. Сжимал и разжимал пальцы, вертел головой, стараясь не смотреть на Бальмаша. Но — взгляд непременно возвращался к нему. Идиотская, смешная челка. Может, она потому такая дурацкая, что и вовсе не настоящая?.. — Что бы ты сделал, если бы знал, что это — конец? Что иллюзия скоро растворится? — Не знаю! Я не могу все успеть, просто не могу. Сколько? Пять минут? Одна минуты? Тридцать лет? Я не знаю, я… эй! Теперь уже Хора держал его за плечи — нависнув над ним, глядя прямо в глаза. Если бы он знал, каким сейчас был его взгляд, — спокойно-безумным, режущим, — он бы отвернулся и прекратил весь этот разговор. Но — он не видел, не думал и не знал. Иное затопило его разум. Из-за эфира было душно и пьяно, а от стен тянуло холодом. Бальмаш испуганно моргал. — Опять ты со своими выходками… за тебя уже страшно, даже если это не ты. И за себя мне страшно. И вообще. Не хочу, чтобы ты оказался иллюзией и куда-нибудь испарился. Так станет не интересно. И… — Вот и я не хочу. Прижимаясь лбом к чужому лбу, Хора закрыл глаза. Наверное, это должен был сделать Бальмаш — с его наглостью, насмешливостью, странными шутками и жаждой к экспериментам. Но почему-то это делал сам Хора — касался губами губ, не глядя, не настаивая. Будто и не поцелуй вовсе — лишь мягкое скольжение, тихий шорох кожи о кожу. Его собственные губы отчего-то были совсем сухими. Сам он — дрожал, но, казалось, и дрожь была не его. Так вибрируют маски от музыки, от пения, так звенят пурпурные звезды, так пробирается под кожу шепот и безумные идеи. То, что Бальмаш ответил ему, — тоже безумная идея. Он ничего не говорил и не открывал глаз, — Хора чувствовал, как дрожали его ресницы, а мыслей в чужой голове не ощущал совсем. Может, их там и не было вовсе? Если бы они были, Бальмаш бы их озвучил. Но он молчал, и отвечал Хоре его же движениями — мягким скольжением, шуршанием кожи о кожу. Пальцами, впившимися в плечи. В книжках, которые когда-то читал Хора, в шутках его реплик о Юноне все это было совсем не так. Но так, как было в книжках — неправильно. Сейчас, с Бальмашем — правильно. Тепло. Легко. Освобождающе. Когда Хора отстранился, тот едва заметно потянулся следом — вытянув шею, приподнявшись на локтях. Казалось, ему хотелось что-то сказать, но он только моргал, принимая случившееся. — Это… доказательство реальности или иллюзорности? Хора пожал плечами и лег рядом, кое-как просочившись под одеяло. — Неразрушающаяся иллюзорность — доказательство Фортуны. Тревога наконец-то отпустила его. Он закрыл глаза. И тут же — снова открыл. Бальмаш пребольно ткнул его в плечо, опять. — В одежде, да? С фонарем, да? Ты помнишь, что он ядовитый? — Совсем как ты. Взгляд — глаза в глаза. Без масок. Против правил. Глаза в глаза. — Ну ты и… Оба они расхохотались. Каким бы ядовитым ни был Бальмаш, Хора все равно уснул у него на плече. Там, во сне, в глаза било солнце. Там падали пурпурные звезды.

***

— Получается, мы ничего не доказали. Десять лет прошло. А доказательств — все нет, — Бальмаш вздохнул. — Твои сны после второй вспышки открытий — не в счет. — Иллюзорность мы не доказали. Но мир не закончился, Космос — не доломался, челка у тебя — все еще дурацкая, видишь? Не это ли — доказательство Фортуны? — Хора пожал плечами. — Эта ваша теология! Это просто!.. Когда Хора запустил пальцы Бальмашу в волосы, тот послушно умолк. Крыть было нечем. Челка — все еще дурацкая.

O varium fortune!

Corvus Corax - O Varium Fortune