Мир, что не стал тебе домом

      Легкая прохлада летней ночи пробивалась в настежь открытое окно. На улице, спустя долгие часы, стало по-настоящему спокойно; дети улеглись отдыхать, никто не кричал, позабыв о медицинском крыле, забитом пострадавшими. Лишь раз мимо проехал легковой автомобиль. Тиша сквозь дрему даже решила, что это мистер Артур Стрейнер увозит их с Томом обратно домой, но отчего-то, с отдаляющимся звуком хруста щебней под колесами, ее тело все равно оставалось здесь. В траве стоял стрекот насекомых, ни на миг не забывающихся во сне, и их колыбельная, пожалуй, даже расслабляла. В комнате наконец переставало быть так душно. Ветер приятно защекотал кожу на ногах, словно это Шесть поднялась на кровать и невольно задела ее взмахивающим хвостом. И как она там справлялась одна со своими детьми в этом чуждом ей месте? Не пробрался ли кто к ним и не растащил пищащих котят по углам с издевательскими ухмылками? Тиша нахмурилась во сне, перевернулась на другой бок. Может быть, все же следовало принять снотворное. В новых местах ей спалось всегда очень неважно, и если все новое — это хорошо забытое старое, то больничное крыло вполне сошло за него. Она уже и не помнила, как в свой по-настоящему первый день здесь предалась крепкому сну впервые спустя долгое время. Жаль, что Приют лишь в сравнении оказался не таким ужасным местом. Тиша попыталась отвлечься от вытягивающих ее из хрупкого сна мыслей, вернувшись к стрекотанию и прохладе. И вдруг окончательно проснулась. В нескольких футах от нее раздался протяжный громкий стон.       Это был стон до смерти измученного человека. Он прерывался лишь на рваный вдох иссушенным ртом, хватающий воздух губами как соломинку, за которую хоть как-то можно удержаться на плаву полной страдания жизни. Тишу моментально передернуло от этого звука, оглушительного, словно над головой, и она в страхе открыла глаза. Метнула взгляд в сторону, в ужасе сжав пальцами простынь, и увидела лежащего напротив Рика. Но тут же стряхнула остатки сна — и перед ней предстал дневной парень с перемотанной головой. В полумраке его было трудно разглядеть, и все же испуг помог Тише. Застывший в неестественной позе, он корчился от боли на кровати и чуть не срывался на крик. Она замерла следом, наблюдая, что будет дальше.       Остаться здесь ее побудил Сэмюэл, заверив в безопасности и спокойствии детского отделения; да и ей самой хотелось помочь ему, оттого в итоге и не ушла. Тише сейчас казалось, что они с парнем и вправду находились здесь вдвоем. Из коридора спустя минуту внезапно прервавшейся тишины не донеслось ни звука; будь здесь кто-то еще из детей, они бы уже давно переполошились в стремлении понять, что происходит. С другой стороны, возможно, здесь никого уже давно не удивляли чужие стенания. Тиша еще какое-то время не шевелилась, ожидая появления Сэма или другого взрослого, пришедшего бы на помощь несчастному, но никто так и не явился к ним. Тогда она села на кровати, в раздумьях или нерешительности, подниматься или подождать — оторопь вернулась к ней, стоило приютскому прийти в себя. От ее движений скрипнула койка, и парень дернулся, повернул голову и вдруг замолчал, подавив в себе даже тихий стон. Пробежали мурашки от такой перемены, ее плечи страшно напряглись, она какое-то время не могла оторвать взгляда от парня, повторяя про себя: он не опасен, он не опасен. И все же представляла, как в любой момент он может вскочить и с таким же диким криком броситься на нее, сорвав с себя повязки и оттого прозрев. Словно, стоит ему обнаружить ее в пространстве, он тут же обратит против нее всю свою злобу, как любой приютский. Повзрослевший, возмужавший и даже раненный — слишком сильный для нее.       Прошло еще немного времени, и он совсем не переменил позы, лишь сдался и стал сдавленно дышать, все же борясь с явным желанием застонать. Он прислушивался к любому шороху, догадывалась Тиша, надеялся заранее понять, где она находится. Но при этом не звал никого, не издавал ни звука, словно не хотел быть обнаруженным. Но и прикинуться спящим, если он хотел этого, у него не выходило. Чем дольше Тиша присматривалась, тем яснее в полутьме проглядывался его корпус, руки, ноги — в своем напряжении он был подобен гадюке, затаившейся в кустах и готовой одним броском тела напасть и заглотить пойманную мышь. И все-таки он не мог ничего видеть из-за повязок, а она — могла. Выйди ситуация из-под ее контроля, и вернуть его было бы не так сложно — в конце концов, ничего не мешало просто сбежать. Тиша выдохнула, но тут же прикусила губу. Она вспомнила их встречу прошедшим днем, как приютский, в попытке взять стакан воды, а после пройтись, все разбил, порезался и неуклюже ползал на четвереньках, размазывая собственную кровь по полу. Каким растерянным и уязвимым он был в тот момент. Сейчас ему, как и тогда, было очень больно из-за своих увечий, и своими стенаниями он пытался вызвать жалость в ком-то, кто услышит. Но отчего-то замолчал, поняв, что такой человек действительно есть. Ничего страшного он сейчас не сможет сделать, даже если захочет, ему просто нужно обезболивающее — подумала Тиша и, глубоко вдохнув, осторожно заговорила:       — Я здесь. Что с тобой?.. Дать аспирин?       Он вздрогнул, едва ее голос прорезался в тишине. Тиша присмотрелась к нему: лежал на спине, не пытался подняться и сколько-нибудь пошевелиться. Только тяжело дышал, вслушиваясь в каждое слово. Тиша тоже не спешила, хотела понять, в каком расположении духа ее сосед.       — Голова… сейчас лопнет… Где… я? — невольно страх прорвался сквозь напускное спокойствие, которое он старался проявить. Тиша облегченно выдохнула про себя.       — Рядом с твоей кроватью есть лекарства, я медленно подойду и дам тебе еще таблетку, а ты лежи, договорились?       Он промычал что-то в знак согласия, и, выждав небольшую паузу, Тиша поднялась с скрипучей койки. Приблизилась, как и сказала приютскому, очень постепенно. Тем не менее лунного света было явно недостаточно, чтобы разглядеть лекарства. Тогда она щелкнула выключателем небольшой лампы у соседней, пустующей койки, и на миг зажмурилась от теплых лучей.       — Ч-что… что ты сделала?.. — приютский напрягся сильнее, приподнялся в локтях едва ли не против воли, так скривилось его изрезанное лицо.       — Я сейчас выключу, извини, — она не придала значения его вопросу, пока искала и выдавливала в руку таблетку. К счастью, в этот раз стеклянный графин со стаканом стоял поодаль, и парень не сумел бы разбить ничего так просто. Тиша повернулась к нему, вновь подавая голос. — Давай положу в руку.       И увидела, как его тело трясет мелкой дрожью, особенно плечи и грудь. А ведь в его больничных полосатых брюках и серой мокрой футболке наверняка было так душно в эту ночь. Его не прикрытый бинтами лоб с неглубокими порезами был покрыт испариной, а волосы взмокли от пота. Он тяжело дышал, из последних сил терпя головную боль, и все же не ложился обратно. Его длинные пальцы сжимали простынь и пододеяльник, который он сбросил с себя во сне и совсем измял. От его вида Тише сделалось совсем не по себе, она поджала губы, в нерешительности отступив.       — Мне сходить за Сэмюэлом? — спросила и тут же осеклась — нет же, пусть отдохнет хоть немного. Нужно справиться самой.       — Н-нет.       Тиша ждала, что после этого он скажет что-нибудь еще, но парень вновь замолчал. Она тихо вздохнула. Привычная усталость навалилась на нее, клонило обратно в хрупкий сон. Нехотя она наполнила до половины стакан и встала с ним около парня.       — Тебе больно, — произнесла она сочувственно. — Давай я положу тебе в руку таблетку. Ты… вспотел. Хочешь немного воды?       — Здесь… светло?..       — Немного. Я включила лампу.       — Больно… Д-да. Я сейчас. Положи, — приютский словно заставил себя расслабиться и опустить корпус на подушку. Он протянул в сторону Тиши руку, раскрыл перед ней перебинтованную ладонь. И когда она, вновь вспоминая их дневное неловкое знакомство, стыдливо опустила глаза, укорила за излишнюю сухость, он окончательно выбил ее из колеи осторожным вопросом: — А-а… Я в… в Приюте? Правда?..       — К-конечно… Где же еще? — растерянно бросила она в ответ. Положила на ладонь таблетку, и он почти с первого раза попал в рот. Тиша приказала себе перестать его так бояться. Совершенно беспомощный, как на него можно было смотреть как на угрозу. — Как твоя рука? Порез не глубокий? Давай я помогу тебе выпить воды.       — Н-нет. Просто… дай стакан. Чтоб не разбил. Рука — это глупости, — постарался придать своему голосу больше уверенности и даже почти не сорвался.       Тиша выполнила его просьбу и, пока приютский усердно боролся с тем, чтобы не разлить вокруг себя и не намокнуть самому, присела на соседнюю от него койку. Внутри по-прежнему оставалось много смятения и беспокойства, и все же иллюзии о его фигуре развеивались; безвредный, несчастный парень. Тиша позволила себе задаться вопросом, что же с ним все-таки стряслось. Днем ей показалось, что беда в заболевании глаз, но теперь его дерганность и странные вопросы обращали на себя больше внимания.       Парень почти мгновенно поглотил всю воду, припав губами к стакану, будто в нем была самая вкусная содовая в его жизни, и даже предпринял попытку самостоятельно опустить его на тумбу. Он аккуратно ощупывал рядом с собой воздух, пока не наткнулся пальцами на твердую поверхность и, потянувшись в сторону, сперва погладил поверхность и затем аккуратно опустил стакан. Тиша мягко улыбнулась, опустив взгляд:       — Отлично получилось!       — Чушь какая… Я точно сплю, — но в ответ он даже огрызнулся, дернул головой, сморщившись. — А-а… Сколько времени?..       Она не придумала ничего лучше, кроме как сделать вид, что не обратила внимания на его обиду. Вместе с обретенным спокойствием и голос сделался ровным.       — Здесь нет часов, но, думаю, около двух ночи.       — И… Долго я… долго здесь лежу?.. К-кто… кто ты?.. У тебя голос незнакомый. Я поэтому… поэтому решил, что я не в Приюте. Н-но откуда… откуда тебе тогда знать старика… Если м-мне только не приснилось… как ты называешь его имя. Т-ты… санитарка?       Он повернул голову к ней, и, пока говорил, Тиша невольно всматривалась в его лицо. Выглядывающие из-под бинтов широкие брови, рассеченный в нескольких местах лоб, покрытый капельками пота. Эти с виду мягкие, с малиновым румянцем щеки, чуть вздернутый нос и даже в мгновения молчания приоткрытый в растерянности рот выдавали в нем вчерашнего мальчишку, нашкодившего и неспособного скрыть своих проказ. На скулах и вокруг рта пробивались редкие волоски, судя по всему, до случившейся с ним беды, он исправно брился. Короткие волосы взмокли у корней от пота и чуть слипшиеся, точно блеклые ржаные колосья. Симпатичный парень, его черты не всплывали в воспоминаниях. Отчего-то хотелось понять, знала ли она его в свой первый год в Приюте, словно это могло расставить все по своим местам. Может быть, не будь на глазах повязок, увидь она его взгляд, в сознании возник бы знакомый образ. Может быть, тогда бы она поняла, справедливо ли сочувствует этой робкой растерянности и желанию разобраться в окружающей действительности, ныне малодоступной.       — Да, — немного помолчав, заговорила мягко в попытке успокоить. — Я не знаю, сколько ты уже здесь. Помнишь, я была тут днем? Я только пришла тогда.       — З-значит… это была правда. А то был сон… И вовсе не наоборот, — его искусанные губы растянулись в улыбке. Он выдохнул с облегчением и будто даже расслабился, согнул в коленях ноги. Но по-прежнему словно смотрел прямо на нее. В один миг Тише показалось даже, что действительно видит, и тем не менее, почти умоляет: — Скажи еще что-нибудь. Тишина… невыносима. Когда тихо, я не понимаю, сплю или нет. В-все смешалось… Боль… Темнота… Они повсюду. И начинаю д-думать… всякое. И за повязками не видно свет, — он в напряжении сглотнул, отвернул голову и почти зашептал. — Н-нет… Нет… еще рано… я поправлюсь. С-скоро… скоро буду видеть свет.       Неспокойно забилось сердце. Тиша заламывала пальцы, пока слушала парня, согнувшись и замерев. Ветер щекотал ее стопы, едва не достающих до пола, а всему остальному телу сделалось вдруг жарко, и свежий воздух не спас от духоты. От головной боли лекарство добрый Сэмюэл оставил, но как быть с этими полными отчаяния и хрупкой надежды словами, он не сказал. Хотелось вздыхать еще и еще, как будто от этих вздохов ему могло стать хоть сколько-то легче. А слов никаких, вопреки напряженному их поиску, на душе не рождалось.       — Т-ты же здесь?.. Просто молчишь?.. — взволнованно позвал ее приютский, и в груди все сжалось.       — Я здесь! — воскликнула Тиша скорее, прогоняя тишину прочь. Но к своему стыду, ничего толкового так и не смогла придумать. — Сейчас ночь, и я могу уснуть и не услышать, что ты говоришь со мной. М-может, попробуешь заснуть? Твоя голова скоро пройдет, и полегчает.       — Заснуть?.. — и вновь растянулись губы. Глаза остановились на этой застывшей кривой ухмылке человека, который сделал для себя неутешительные выводы. — Да. Нечего со мной возиться. Сейчас поздно.       И голос оцарапал до крови. «Нет же, я не то имела в виду!» — захотелось ей воскликнуть, переубедить его как можно скорее, пока еще не было поздно. Но вместо этого она только опустила стопы на пол. Постояла, переминаясь, и даже позабыла, что он не может увидеть эти пунцовые щеки, поспешила выключить свет, вернулась в свою кровать.       Отчитал как малолетнюю девчонку, вздохнула Тиша про себя, сжимаясь в комок на боку. Повернулась спиной к нему, к окну, к свету и затаилась ночной кошкой. А в груди точно брошенная на берег рыба — до того отчаянно кидающая тело с одного на другое место, размахивающая хвостом в порыве перевернуть себя и надежде хотя бы напоследок увидеть родную водную гладь. Не нужно было здесь оставаться. Все равно практически бесполезная. Она зажмурилась, и, хоть видеть ее никто не мог, ладони сами покрыли ее лицо плотной вуалью. Представился Рик, лежащий там, точь-в-точь как вчера, так же, как этот, на спине, с перемотанным лицом — но глаза, наоборот, взирают ясно, как и всегда, и видят все, и говорят обо всем вместо сомкнутых губ. Едва ли Рик спал в этот час. Тиша точно наяву наблюдала его широкую фигуру, замотанную в бинты, и растворялась в этих протяжных стонах — и запахе. Дезинфицирующий раствор, мази… горелая плоть.       — Ты… не спишь? — сдавленно произнесла Тиша, отняв дрожащие руки от лица. Рыбе никак не умереть. За спиной поворочалось тело, скрипнули пружины. Она шумно выдохнула, шевельнула набитыми ватой ступнями. Протерла намокшие глаза. — Скажи… Ты же не из Приюта, верно?       — Сколько себя помню, я был здесь всегда, — немного помолчав, приютский все же заговорил с ней настороженно. — Ты что, плачешь?       — Н-нет. Просто я подумала о… всяком, — она попыталась улыбнуться, но даже самой себе ее припоминание его слов не показалось сколько-нибудь приятным или уместным. — Скажи, это будет очень плохо, если я задам глупый вопрос?       Он как будто даже усмехнулся, где-то там, в темноте.       — Как минимум один ты уже задала. Можешь попробовать.       Тогда Тиша прикрыла пальцами горячие от прилившей крови уши, набрала в грудь побольше воздуха. Будь что будет.       — Что случилось? Я имею в виду… я видела людей. С ожогами, раненных. Ты же был с ними? Что там произошло? Что с тобой произошло?       Каждая секунда вакуума отчитывалась двумя ударами огромной рыбы о землю. Она замерла, какое-то время прикусывала себя за щеки и внутренне корила себя за любопытство. Но тут же мысленно едва не кричала: нет же, ни в каком не любопытстве дело, что за нелепость. Ведь это же не просто байка, это же не просто люди, это же он!.. Он там лежит и не спит. И в тишине ни один голос не позовет его ласково по имени, ведь она здесь. И может не такая уж страшная эта тайна, которую этот парень мог бы ей поведать, раз спать совсем не выходило. Но что же он все молчал?.. Прислушавшись, на фоне стрекота Тиша различила сбивчивое дыхание. Словно кто-то проталкивал вдохами воздух, плотный, как машинное масло, как можно глубже в легкие. Будто они воздушный шарик, что вот-вот лопнет, ведь выдохов совсем не различить.       В панике она бросилась к лампе и суетясь нащупала казавшийся бесконечным провод, пока не смогла щелкнуть выключатель. Так и есть. Парень, страшно бледный, запрокинул голову на изголовье кровати. По лицу его точно прошлась судорога, и оно застыло в напряжении. На шее, конечностях выступили с чудовищной ясностью вены. Казалось, ничего не стоит проткнуть их даже простой зубочисткой. Правой рукой он комкал футболку на груди и этими резкими движениями невольно расцарапывал себе кожу. Левая точно так же сгребла в охапку простынь и не выпустила бы ее даже под угрозой смерти. Одна нога невольно подергивалась единично в неожиданные моменты, другая безвольно лежала точно отнялась.       — Эй… — окликнула Тиша его испуганно и, к своему стыду, осознала, что не знает даже его имени. Он и не услышал. Подобралась ближе к его койке, сглотнула вставший в горле ком, потерла дрожащие губы. — Что с тобой?.. Что мне сделать?       Последний вопрос она задала чуть ли не плача. Парень не реагировал. Только, спустя полминуты, едва слышно простонал, ударившись затылком о металлическое изголовье. А затем он ударил себя снова, и еще один раз. Тиша подала было голос, но тут же закашлялась; в горле нестерпимо пересохло.       — Стой! Пожалуйста, успокойся, — не думая, она подложила под его голову ладонь и, склонившись над его телом, обхватила его царапающую грудь кисть своей, несколько нервно погладила ее. Перебрала в голове его слова, пытаясь выхватить из них хоть какой-то смысл. — Ты в безопасности, ты в Приюте, ты со мной, слышишь?..       — Я не буду, я не буду, я не буду, не бей меня, не бей меня, не бей меня, — быстро затараторил приютский шепотом, по-прежнему задыхаясь, царапая себя и мелко дрожа.       — Тебя никто не бьет!       Он резко дернулся, точно на него опрокинули чашку с кипятком, поднялся и согнулся. Свободной рукой он вдруг нащупал в воздухе ее склонившуюся над ним хрупкую фигуру и оттолкнул одним рывком. Неожиданно в нем оказалось столько силы, сколько Тиша и не подозревала. Ее отшвырнуло на несколько шагов, прежде чем она смогла удержать равновесие и не рухнуть на пустую кровать. Она перехватила губами воздух, присела и с возмущенной растерянностью уставилась на приютского. А он уже скрючился, поджав под себя ноги, и впился цепкими пальцами в бинты на своей голове. Не просто впился, он точно вознамерился сорвать их с себя — и драл ногтями глаза раз за разом. И из его груди с надрывом, с почти нечеловеческим рычанием, точно столп гейзера, пробивался стон. У Тиши сдавило горло. Не думая, она вскочила, схватила с тумбы графин с водой и выплеснула ее всю без остатка прямо ему в лицо.       Его окатило по грудь, с волос и рукавов футболки живо потекло на простыни и брюки. Приютский закашлялся — видимо, Тиша успела как раз когда он пытался набрать в легкие побольше машинного масла, и хватка ослабла. Она поспешила этим воспользоваться, удержала его за запястья и отняла его руки от головы.       — Ты слышишь меня?! Ответь мне хоть что-нибудь! — закричала не своим голосом Тиша, наклонившись к его лицу так близко, что каждый порез стал легко различим, и ей вдруг открылось их подлинное количество; гораздо больше, чем она представляла себе, видя этого несчастного парня днем. — Ну, пожалуйста!       Он перевел дыхание, немного расслабившись, устало повел плечами, ссутулился. Никакого сопротивления ее действиям не стремился оказывать, что не могло не успокаивать — в этот миг даже сердцебиение стихло. Под дуновением ветра занавески натянулись подобно парусу, взмыли в воздух. За окном, за футбольным полем, небо начинало незаметно светлеть, отливаясь в насыщенную синеву. Сколько же ночей она уже так провожала немым прощанием, задумалась вдруг Тиша, обратив взор туда, к безмолвной, умиротворенной улице.       — Прошло… — прошептал приютский, и она облегченно вздохнула, отпуская его и выпрямляясь. Но тут же почувствовала его теплую ладонь на своей. Это нечаянное мягкое прикосновение отчего-то даже не испугало. Тиша обеспокоенно повернулась к нему, но ее взгляд встретил добрую улыбку. — Спасибо.       Тиша глядела на его мокрую макушку и не знала, что ответить. Она вдруг поняла, что совсем не боится. Хотя рывок, с которым он толкнул ее, еще напоминал о себе легкой дрожью — или вовсе не оттого ее так потряхивало.       — Рада… что ты в порядке, — кое-как сообразила она фразу, хотя наверняка им обоим было ясно как день — он не был в порядке.       — Только не снова. Этот кошмар. Стоит уснуть, и я вижу… н-нет, не вижу… чувствую. Будто я там. Н-наконец-то прошло… Я проснулся, — с придыханием парень высказывал каждую фразу, словно каждое слово застревало в его гортани. И тем не менее, лицо его выражало облегчение, даже утерянное умиротворение. Он провел пальцами по тыльной стороне ее ладони и с ухмылкой добавил: — Все-таки у тебя есть руки, не только голос. Ты и правда существуешь. Или я совсем сошел с ума.       В смущении Тиша отступила на шаг. Будто держала в руках кувшин с кипящим маслом и лишь сейчас осознала, что вот-вот обожжется. Но какая же это все-таки глупость, сказала себе Тиша. Простое прикосновение, и почему временно невидящему человеку нельзя позволить хоть так ощутить чужое присутствие. Хотя мог бы и не удивляться, давала же она ему таблетки и воду. Но по крайней мере не заметит эту робость. После случившегося говорить правду, как есть, было бы рискованно, и все же она отважилась, или же впечатление было настолько сильным, что промолчать казалось невозможным.       — Ты… не спал. Это я со своими вопросами глупыми. Я не знала, прости меня.       — Вопрос. Т-точно. Теперь вспомнил, — парень нахмурил светлые брови, поджал губы и весь так помрачнел лицом, что Тиша в какой-то миг даже решила, что он вот-вот снова выйдет из себя. А его мокрая повязка на глазах и без того ослабилась и слегка обвисла от его резких попыток все сорвать. Но теперь он выглядел более сосредоточенным. Он обнял колени и долго о чем-то раздумывал. Наконец приютский тяжело вздохнул и тихо заговорил. — Да. Д-да, я был с ними. Когда перестал видеть. И слышать… на какое-то время. В меня попало стекло. Горячее… или это была моя кровь?.. Не знаю, — пока не перешел на скорбный шепот. — Не знаю, ничего не знаю… почему так жестоко?.. Только что было все в порядке… и доктор, он что-то хотел рассказать мне. А потом он… он… Черт. Голова гудит…       — Прошу, ты не обязан рассказывать. Мне жаль, мне очень жаль. Глупый вопрос.       — У меня тоже есть один. А… почему я весь мокрый? Как-то прохладно даже, — он мотнул головой, потер мокрую шею и волосы и попытался улыбнуться. Тиша только больше смутилась; хотел показать, будто для него это все не всерьез?       — Ох! Это опять я. Облила тебя. Тебе было… нехорошо, — в неловкости она потерла плечо, как бы оправдываясь. И все же, как ей казалось, наконец стало проясняться, что с ним происходило в те пугающие минуты. Какое-то мимолетное ощущение пронеслось прям под кожей, словно змея под горячим песком. Что-то очень давнее, из первых дней в Приюте. Но никак не вспоминалось.       — Что же, эффективно, — он даже ухмыльнулся. — Стало посвежее, н-но… все намокло.       — Я позову Сэмюэла, он сменит твои повязки.       — Н-нет. Не трать время. Старик не приходит по ночам. Он спит. Или занят… чем-то еще, — с какой-то неопределенностью и загадочностью в голосе пробормотал парень, поведя плечами. Тиша невольно поежилась. Едва ли из-за Сэмюэла — сомнительно, чтобы он занимался чем-либо серьезным в такой час, и если ночной сон наконец настиг и его, то это была просто замечательная новость. Но тело передернуло от мысли, что ей придется взглянуть под повязки самой.       — Н-но я…       — Давай, у тебя получится. Может быть, хотя бы ты мне скажешь, что там, — а приютскому как будто наоборот только это и было нужно все это время. Тиша еле сдержалась от тяжелого вздоха; какое впечатление она о себе у него оставит после своего отказа помогать, если уже раз увернулась от общения с ним.       Она поспешно ушла вымыть руки, благо все необходимое осталось здесь после вечерней перевязки, и можно было не копаться в запасах Сэмюэла в его отсутствие. По темному коридору, освещаемому лишь окнами пустых палат, вслед за ней влачилась ее тонкая тень. Тишина разбивалась от ударов ее каблуков о плиточный пол. Уборная находилась не так уж и далеко — всего три широких полосы света отделяли ее от единственной комнаты с дверью в крыле. Ватные ноги несли ее вперед словно против воли. Для полного устрашения не хватало лишь услышать протяжный стон за спиной. Ожидание появления черного силуэта кого-то несуществующего, но непременно злого, сжимало сердце своими длинными костлявыми пальцами. И давно следовало вырасти из детских страхов, но в этом коридоре Тиша и сама становилась меньше ростом, а потолок, скрывающий от нее свободные звезды — вздымался выше самого неба. Она перевела дыхание, только опустив руки под ледяную воду. Сонливость все равно уже не вернуть, думала Тиша, пока смывала жар со своего лица, и мысленно благодарила взрослых за то, что давно еще убрали отсюда все зеркала. К приютскому она возвращалась чуть ли не бегом.       — Хэй… Вот и я, — чтобы не пугать его, Тиша заранее предупредила о своем присутствии. А он уже успел покинуть свою постель с промокшим бельем и кое-как переместиться на соседнюю, куда толкнул ее в своем припадке.       — Я услышал. Сбежала от Бугимэна? — он опустил голову, а потом вдруг повернулся к ней с хитрой ухмылкой. — Рад, что ты выжила. Самому мне не справиться.       — Н-ну… Думаю, если бы он меня поймал, ты бы и так долго не протянул, — она попыталась усмехнуться в ответ, но прозвучала совсем уж серьезно. Подошла поближе и с опаской осмотрела его лицо. — Я только заменю бинт, а утром Сэмюэл о тебе позаботится, договорились?       Он медленно кивнул, положил голову на приподнятую подушку. За окном постепенно светало; на небе росли проблески алого солнца. Тиша беззвучно вздохнула. С его непредсказуемым поведением и припадками следовало держаться настороже. Но едва ли под повязками что-то серьезное, сказала она себе и принялась снимать один слой бинта за другим, порой невольно касаясь его влажных волос, лба, более теплого, чем у здорового человека. И все же безмолвно надеялась, что ничего рассматривать ей и не придется, и быстро управится. Приютский тоже молчал. Он весь как-то затих: держал руки как можно ближе к туловищу, вытянулся солдатиком и не шевелился, поджимал побледневшие губы. Наконец Тиша выпрямилась, сдавила в кулаке этого белого ленточного червя, перепачканного мазью или даже гноем на своем предпоследнем дюйме. На глазах парня была наложено достаточно ваты, чтобы скрыть его веки, но ярко-малиновая воспаленная кожа открылась ей во всей своей обезображенности. Кое-как Тиша подавила в себе очередной приступ жалости.       — Ничего страшного я не вижу, — вытянула она из себя настолько бодро, насколько смогла. Откровенной ложью это все равно не назвать. Осталось только себя в этом убедить. — Но, наверно, Сэмюэлу лучше знать, что с твоими глазами, и когда ты поправишься.       Не реагируя, парень потянулся вдруг к своему лицу, и пальцы заскользили по коже щек вверх, к своим ранам.       — Не трогай! — сама от себя не ожидая, Тиша хлопнула его по руке. — Ты в своем уме?!       И, прежде чем она успела добавить что-то еще, он, презирая и игнорируя ее легких удар, стянул вату с правого глаза.       — Разумеется, — вновь от его тона внутри все заледенело. Едва ли это был ответ на ее вопрос, потому как прозвучал он обреченно, бесцветно. Словно стоял у свежей вырытой ямы, в которую при нем опустили гроб. И лишь в этот миг стало ясно, что человек внутри безоговорочно мертв.       Тиша почти в бешенстве прижала его запястья к койке, пока вторую глазницу не постигла та же участь, не понимая, на что рассчитывает. Будь его воля, он бы без затруднений избавился от нее, оттолкнул и завершил задуманное. Но в этот момент она ни о чем не размышляла, только сильнее сдавливала ему руки, даже ощущала подушечками пальцев частый пульс. Как завороженная, она смотрела на глазную впадину, воспаленную и загноившуюся. Пустую, с обнажившимися сосудами и мягкими тканями. Не способную что-либо уловить, даже луч восходящего солнца.       Через какое-то время Тиша осознала, что разглядывает эту скульптуру со стороны. Как два подростка сцепились друг с другом, и их мраморно белые лица не в состоянии ничего выразить, но им обоим так страшно, что, если бы хоть один из них был в состоянии шевельнуться, непременно сделал бы или сказал какую-нибудь непоправимую глупость. Ей отчего-то захотелось плакать, смотря на эту скульптуру. Внутри поднялась волна возмущения, отчаяния и тоски. И, будучи зрителем, она предпочла отвернуться к окну, но обнаружила там только измятую белую простынь, местами мокрую, словно недавно на нее выплеснули немного воды, совсем как на каменную фигуру подростка без глаз. Она не понимала, какое имеет ко всему этому отношение и имеет ли вообще, но смутное наваждение, что она была свидетелем и этой сцены, не отпускало. За окном начинался новый день, и ей захотелось вдруг выйти и вдохнуть полной грудью утреннего воздуха, наступить голой ногой на траву и улыбнуться ощущению росы между пальцами. Она уже вживую представляла себе это. Такой пейзаж захватывал все ее внимание, и она была рада позабыть о скульптуре подростков за спиной. Одновременно с этим Тиша, склонившаяся над приютским, неспособная оторвать взгляда от пустой воспаленной глазницы, заметила, как нервно дрожали его вмиг растерявшие всю краску губы. Сильнее всего Тише хотелось, чтобы он издал хоть один звук — закричал, застонал, взвыл от отчаяния. Тогда бы ей пришлось собрать себя в одну и очнуться, почувствовать, что тело снова принадлежит ей, вернуть хотя бы себе дар речи. Но в немых рыданиях время тянулось и почти остановилось.       — Лучше бы он убил меня, — глухо заговорил приютский, наконец разорвав тишину в клочья, и Тиша насильно протолкнула в свои легкие воздух. Его колотило точно в ознобе, и ее саму начинало трясти. — Взял камень и пробил бы мне голову, если пули было так жалко… Он заставил меня говорить. Вызывать их. Умолять приехать. Зачем, зачем, зачем… Господи… А ведь в моих руках был пистолет. А он сказал… в живых должен остаться я. Я, идиот, тогда и думал только о спасении. Господи… А ведь он, должно быть, умер… А я здесь… лежу. И пистолета больше нет!..       Он, казалось, совсем выдохся, до того изнуренным, полным обреченности голосом закончил свой монолог. Тиша не гадала, назначались ли эти излияния ей или же парень вовсе позабыл о ее присутствии, даром что она удерживала его руки от необдуманных действий. Отчего-то ей стало противно; нервная дрожь разом унялась, она совсем перестала сходить с ума от накипающих внутри страстей. Решительно хотелось лишь выйти на воздух.       — Не смей так говорить, — начала она строго. Он даже вздрогнул, совсем не ожидая услышать ее прям над собой. — Я не знаю, о ком ты, но этот человек хотел тебя защитить и спасти. И даже если он умер, ты сейчас здесь и в безопасности. А Сэмюэл делает все, чтобы помочь тебе. Давай не будем портить все его старания. И терять надежду раньше времени. Мы еще не знаем, что с твоим вторым глазом. И давай не будем его трогать без Сэмюэла. Тебя только вытащили. Много кого не смогли, а ты выбрался. И я сама чуть не потеряла…       Тиша прервала себя усилием воли. Незачем ему ничего слушать о чужой боли, если своя выливается через край, как бы он ни старался ухмыляться и забываться на время в разговоре. Но на душе вмиг стало до того тошно, паршиво, что она не сдержала всхлип. А если он тоже так думает или думал тогда, когда его еще не спасли? Не мог же и он не верить в свое исцеление? Нет, в это просто невозможно поверить. Виски сдавило болью, она отпустила приютского и потерла их, жмурясь. Когда ж это закончится.       — Если я не смогу видеть… они сами избавятся от меня. Не станут они… надрываться. Не ради тупого безродного мальчишки.       — Один раз уже стали. Сэмюэл…       — Брось ты говорить об этом старикашке! Он ничего здесь не решает, — с жаром едва не закричал приютский. Но, помолчав, постарался смягчиться. — Я и сам знаю… Он хочет помочь. Но Роджерс не станет меня жалеть.       При упоминании Стюарта Роджерса Тиша и сама вспомнила прежнюю себя и вдруг оробела. До сих пор она не задумывалась всерьез о словах этого несчастного парня. За все время знакомства она, стоило признаться себе, окрестила его слегка безумным — от собственного горя — и все же не вполне здорово соображающим. Сейчас же ее точно вернуло с небес на землю — или страдание приютского совсем ее затянуло в свой водоворот? Вновь, как уже было раз в беседе с ним, неведомое чувство охватило ее, и Тиша ощутила себя совсем маленькой, потерянной и одинокой. Когда не от кого ждать защиты, укрытия от нескончаемых кошмаров наяву и во снах. Когда дети злее диких зверей, а взрослые страшнее огня, охватывающего ее со всех сторон даже в самые спокойные минуты. Ей вспомнилась вдруг вчерашняя улыбка Роджерса. Когда она стояла перед ним вся раскрасневшаяся, удерживала за руку невинного Тома. А что, если Рик умрет? Так он спросил и нагло улыбнулся.       На простыню беззвучно упали слезы. Черная бездна колебнулась глубоко в груди. Но хотя бы сейчас нельзя дать ей совсем разверзнуться. Хотя бы до момента, когда этот парень наконец не уснет. Сейчас следовало его утешить. Когда Рик очнется, сказала себе Тиша, Стюарт Роджерс не посмеет даже думать о том, как вредить тому, кто в нем нуждается.       — Я знаю одного человека. Он сможет помешать, если Роджерс всерьез задумает от тебя избавиться. Во что я не верю, — металлическим тоном заключила она, и только сказав это, окончательно вернула себе самообладание.       — Ты же просто санитарка, — с какой-то неожиданной теплотой отозвался приютский.       — Не для всех. Ему я просто… очень дорога.       Должно быть, искреннее этих слов Тиша ему не говорила. И сама как-то не ожидала, что из нее вырвется такое признание; впрочем, для кого, кроме нее, в этом факте было что-то сокровенное? Парень едва ли дал себя убедить. Между тем, его тело несколько обмякло, серость лица сменилась легким румянцем. Выговорив острую боль на душе, он явно обессилел и хоть от одного этого расслабился. Тиша осторожно вынула чистую вату и опустила без всякого лекарства в глазницы. В этот момент ей казалось, что это лучше, чем оставить как есть.       — М-можешь замотать обратно. Наверняка жутко выглядит, — и приютский, к счастью, говорил примирительно. Тиша бережно перебинтовала его несчастную голову. Его лоб горячее не становился. — Я-я… взболтнул лишнего. Никому не рассказывай. Ты же не думаешь, что я трус? — добавил он недоверчиво.       — Я думаю, что тебе нужен отдых. И как можно скорее, — сказала она и наконец позволила себе отстраниться и подойти к окну по-настоящему.       Прислонившись головой к стене, Тиша перевела дух. Рассвело. Сил не осталось даже на то, чтобы ощутить этот прекрасный момент. Слишком высокая цена за глупый вопрос. И без этого кошмарного примера было очевидно, что стряслось нечто серьезное. Но по прошествии ночи Тиша стала опечалена не только из-за Рика. Теперь ей хотелось убедиться, что и этот безумный парень поправится и найдет успокоение.       — Я рада, что ты не молчишь, — Тиша постаралась сказать это как-то мягко и по-доброму, но получилось совсем сухо. — Прошу, не трогай больше глаза и не пытайся срывать с себя бинты.       — Ты… уйдешь?       — Я буду здесь, совсем рядом. Тоже отдыхать. Но подойду, если позовешь, договорились? — вид его был совсем изнуренным, и все же он кивнул, повернувшись к ней. Когда она медленно опустилась на кровать, вспомнилось кое-что важное, что так и не удавалось разрешить. — Я все хотела спросить. Как тебя зовут?       — О, и правда. Может, прозвучит странно. Я Диэтиламид.       — Чего?.. Не издеваешься? — сил удивляться уже не было, и все же не спросить Тиша не смогла бы. Приютский будто и ждал такой реакции.       — Нисколько! Диэтиламид. Для друзей Эл-Эс Ди. Я… сам дал себе это имя.       Может быть, он надеялся произвести на Тишу более яркое впечатление, как это легко удавалось Тому во время его забав. Но, в отличие от Тома, этот парень относился к сказанному серьезно и уж точно не хотел ее веселить. Тем не менее, выяснять у него настоящее, человеческое имя, Тиша не решилась; наверняка там поджидал еще один скелет из шкафа, а на сегодня с нее их явно было достаточно.       — Да будет так. Приятно познакомиться, мистер Ди. Я Тиша. И это имя дала себе не я, — она улыбнулась.       — А твои родители, должно быть, с чувством юмора! Мне нравится.       — Да… Это уж точно.       В конце концов, не называть дочь по имени, вероятно, тоже по-своему смешно. Тиша постаралась стряхнуть с себя этот гадкий осадок, чтобы он как можно скорее опустился на самое дно, где ему самое место. Но за ночь на нее повалилось много тяжелых мыслей и воспоминаний, и, поднимая глаза к потолку, она чувствовала, как тело придавливает к земле непосильным грузом. Бездна, что годами терпеливо заколачивали досками, разрасталась в груди вопреки желанию. До самого прихода Сэмюэла, который нарушил молчание спустя несколько часов, Тиша не закрывала глаз.