новогоднее

Было шумно, очень шумно. Встречать Новый год вышел практически весь Мондштатд, несмотря на весьма ощутимое ночное похолодание. Время отсчитывали хором, с легкой руки уже поддатого и потому особенного веселого барда, не изменяющего своим привычкам даже зимой и щеголявшего все в той же короткой изумрудной накидке. На счёт «один» все вскинули руки, словно репетировали это. На счёт «два» Кли подозрительно завозилась, но была остановлена не теряющей бдительности Джинн. На счёт «три» загрохотали фейерверки, заглушаемые радостными горожанами. Ночное небо освещалось тысячами крошечных искр, сплетающихся в огромные светящиеся бутоны и мгновенное опадающих на землю. Было так громко, словно с похмелья выстрелить из пушки прямо над ухом, и Кэйа поморщился, хотя даже не пил. Не хотелось. Для Кли Новый год был зимней сказкой, в ее глазах отражались фейерверки, и Кэйа уже видел, как девочка старается вобрать как можно больше воспоминаний, прежде чем магистр отправит ее спать, чтобы сделать наутро бомбочки с такими же красивыми взрывами. И так больнобольнобольно безумно больно, невероятно, и даже нельзя точно сказать почему. Это не было старой раной, это не было новой травмой, это тянулось изнутри, лезло наружу, разрывало рёбра острыми когтями и мерзкой чёрной тягучей жидкостью разливалось под белоснежной праздничной рубашкой. И лучше бы не было вообще ничего, ни Мондштатда, ни праздника, ни Кли с её горящими глазками (прости, малышка), ничего, только он сам наедине со своей головой, чтобы полностью раствориться. Но Альберих боялся оставаться один. Одиночество ощущалось слишком остро, словно хотело выколоть единственный глаз, чтобы он не видел ничего, кроме черноты и пустоты. Когда погасли последние опавшие на мостовую угольки, и счастливые люди начали расходиться по домам праздновать наступивший год и провожать ушедший, Кэйа подошёл к фонтану, отсутствующе разглядывая тонкую наледь, и достал припрятанную на чёрный день сигарету (на самом деле на любой день, в который не получится самостоятельно заглушить тоненький неприятный голосок своей слабости в голове). Курить он не любил — курение драло горло и почему-то до сих пор оставляло ноющее чувство в легких, хотя, наверное, в таких чувствах и была вся прелесть этой вредной привычки. Помогало почувствовать себя живым. Чиркнуло колесико зажигалки, передавая огонёк на помятый кончик сигареты, Альберих затянулся, выпуская дым и чувствуя, как становится легче. Кто-то подошёл со стороны незрячего глаза, заставляя развернуться и обратить на себя внимание. — А в детстве тебе не нравилось курить, — заметил голос, который рыцарь узнал бы даже в самом жестком бреду. — В детстве много чего было иначе, — вылетело сквозь дымную завесу даже без секундного замешательства на подумать. Дилюк смотрел ему в глаза (в глаз?) и явно хотел что-то ещё сказать, но не находил что именно. — С Новым годом, братец, — разбавил тишину Кэйа, и это было как последняя капля или как крик утопающего. Он не вкладывал потайной смысл, не игрался с интонациями и выражениями, просто устало улыбнулся. Рагнвиндр мог сколько угодно выпроваживать его из таверны, игнорировать шутки и пустые пьяные разговоры, но именно сейчас он нашел правильные слова: — Давай вернёмся домой вместе? И посреди январской ночи стало светло и тепло.