Без следа

БЕЗ СЛЕДА

      

«Я теперь не бываю ни счастлив, ни несчастен.

      

Все просто проходит мимо.»

      

Дадзай Осаму «Исповедь «неполноценного» человека»

1 Меня зовут Эмилия Флоренс, и я так и не узнала, кем могла бы быть в этой жизни. Я хваталась за самое разное, но закончилась прежде, чем смогла себя найти. Науки и искусства, древность и современность, поэзия и проза, живопись и танец – все это интересовало меня и, казалось, было нескончаемым источником вдохновения, тем, что должно было занимать меня до глубокой старости и во что стоило вложить всю жизнь без остатка. Но мир этот оказался больше меня и, заведомо зная, что я – разве что маленькая пылинка в огромном, бесконечном потоке, я все равно шла по своему пути, надеясь однажды до конца уверовать в собственные принципы. В итоге, уверовала я лишь в одно: я, к сожалению, человек. Вообще-то, мои стремления были вполне реальны, пусть и жутко расплывчаты. Подвела меня только моя человеческая сущность, ограниченная в способах существования дурацкими биосоциальными парадигмами. Наверное, чтобы жить так, как я на то надеялась, и ни о чем не сожалеть, нужно было бы стать другой формой бытия. Какой – не знаю. Способ проверить был только один, и тот ненадежный, хотя, с течением времени, я думала о нем все больше и больше. В конце концов, мне стало просто плевать. Если там моя мечта сбудется – замечательно. Нет – ну и черт с ним, хуже все равно уже не будет. Будет просто ничего, наиболее мне соответствующее. В тот момент она снова заныла внутри, просила быть как все и жить. Но было уже поздно, я не поменяла бы ничего. Я осознанно шла тем путем, какой хотела считать нужным, чувствуя, что она хнычет и делая вид, что не слышу. Не обращала внимания на ее нытье до самых последних пор, пока оно не потеряло смысл. Мы пришли к согласию тогда, когда обеим уже не на что было надеяться. И вот, наконец-то, мы смогли хоть с чем-то определиться. Итак, меня зовут Эмилия Флоренс, и я – самоубийца. 2 Удивительно, но в тот день я была абсолютно спокойна. Ну, или хотела так думать. Скажем так, я была почти абсолютно спокойна. Конечно, она опять ныла. Я подошла к зеркалу, посмотрела: все опрятно. Заглянула в глаза и сказала: - Как же ты надоела. И ведь не унимаешься. Я села и стала смотреть в окно, на неаккуратные скучные многоэтажки - грубо вырубленные многоквартирные человейники. Кажется, так и выглядит общество – сотня обособленных окошек-глазниц, которые не видят дальше своего двора и не мыслят шире лестничной клетки. А над крышами и в узких щелях между домов – небо, сплошное и серое, как полиэтиленовый пакет. И все мы живем под ним, каждый в своем оконце. Вроде бы, и я вместе с ними, но при этом совершенно одна. Каждый раз, когда она снова начинала заговаривать о столь желанном единстве с миром и гармонии сосуществования, я просто подходила к окну и смотрела на дома. Ничего, кроме разочарования, они ни мне, ни ей не внушали. Так было и в тот день. Она стала напоминать мне обо всех подряд, видимо, желая взбаламутить хоть какие-то остатки привязанности. Вспомнилось детство, лужайка с мягкой, зеленой травой и детский смех, но я отогнала его, как муху. Тоже мне, аргумент. Если хочешь вернуть меня к жизни, то воспоминание о первом крупном разочаровании – так себе попытка. «Хорошо, - говорит она, - тогда вспомни первую любовь! Того белобрысого мальчишку на роликах. Вспомнила? Он тогда чуть не сбил тебя с ног и поехал дальше, а ты, как дура…». Вот именно, как дура. Он поехал дальше и ему было все равно, кто попался под ноги. Мы даже ни разу не разговаривали, да и не виделись после этого. Я могла часами говорить о нем, но от того мальчишки, который сбил меня с ног, у него было только лицо. Все остальное – плод моего, нет, ее воображения. Правда, потом и ее все меньше стали вдохновлять прохожие и знакомые, и все больше – абстрактные книжные образы, уже кем-то вымышленные. Она маленьким флигельком пристраивала к огромным живописным замкам писательских миров свои скромные воображаемые истории. У нее, наверное, собрался не один десяток таких ненаписанных романчиков. Ни за что бы не стала их писать – такие частности не заслуживают стать художественным произведением, как ни она, ни я не заслуживаем стать их авторами. Надо признать, что ее бурное воображение мне было даже на руку. То «местечко» в обреченном на исполнение законов природы человеческом мозгу было занято ее безответными фантазиями, и, со временем, она стала верить в них больше, чем в реальность. Я все больше читала, а она успокаивалась, проводя время за сочинительством. 3 Тогда она напомнила о семье и брате. Точно, брат! Надо бы предупредить его как-нибудь, чтобы ничего не говорил родителям. Помню, раньше он все беспокоился: «Почему ты не приедешь к нам, Эми? Занята? Ну, не перетруждайся!», или «Что-то ты ни звонишь, не пишешь. Такая занятая!», а потом отдалился. И хорошо. В общем-то, это даже было моей целью – сделать так, чтобы он не беспокоился, потихоньку забывал. Она, конечно, ныла из-за этого. И к родителям ей хотелось. Вот, напомнила о семейных ужинах, о поездках заграницу, о походах в бассейн и парк. Ну, милая, это все давно в прошлом. Еще тогда, когда мы жили все вместе, я старалась делать так, чтобы родители больше верили в брата, чем в меня. Хотя, в детстве она часто побеждала, и я тоже хотела, чтобы мной гордились и видели меня. Перед братом, конечно, до сих пор неловко – оправдывать надежды родителей одному, должно быть, задача не из легких. Но, зная его, я почти уверена, что он справляется. Да и родители не слишком от нас требовали – что выбрали, то выбрали. Главное – благополучие, а остальное приложится. Брату и правда все «приложилось» - успех, семья и все то, что так нужно людям. А мне оставалось, разве что подорожник прикладывать к своей жизни. Она все хныкала, особенно, глядя на брата, но я решила идти своим путем. Родителей удалось убедить, что я вполне счастлива, просто занята. Со временем они привыкли и не вникали в мои дела – все нормально, просто работы много. Я знала, что о них заботится брат, чем могла – тоже помогала, но отдаленно. В общем, я начала готовиться к этому дню еще задолго до того, как стала осознавать его необходимость. Я еще не знала, но как будто уже предчувствовала, что в какой-то момент окончательно отделюсь и возможно, перестану быть человеком. Так я собственноручно выстраивала барьер за барьером, чтобы в конце концов бесповоротно вычленить себя из реальности и исчезнуть. Когда до нее впервые это дошло, она расплакалась, да и потом рыдала не раз. Контролировать ее в такие моменты было сложнее. При людях нам помогал юмор, который, правда, далеко не все улавливали, а будучи одной, мне приходилось иногда давать ей прореветься. Ну, что поделать, человек. Кстати, о юморе. В семье он нас тоже выручал, правда она этого ужасно не любила. Помню, брат с возрастом все чаще реагировал на мою отстраненность шутовством. Он называл меня то «Мисс Флоренс», то вообще «Леди Эмилия», отчего она была готова рыдать на месте, и вся сжималась в комок, терпела, зная, что я потом этого ей просто так не оставлю. Она чувствовала, что брату обидна моя отчужденность, а потому он начинает паясничать. Он думал, что подыгрывает мне, только вот я ничего не изображала. Иногда она хныкала, говорила «это же твоя семья! они тебя любят!». Да знаю я, что любят. Поэтому и делаю все, чтобы они как можно меньше расстроились, если вдруг брат таки проболтается. Я решила оставить ему кратенькую записку, буквально в две строчки, где, без всяких объяснений, попросила только об одном: «Если что, родителям говори, что ничего не знаешь. Уехала из города, трубку не берет – вот и все». Вот и все. 4 Она была готова отчаяться, но решила предпринять последнюю попытку и завопила: «Ну а как же все то, ради чего живешь ты сама! Ты же еще не…». Ну, нет, милая, на этом хватит. Даже не произноси. Лучше послушай, что скажу: чем больше я пытаюсь узнать, тем меньше я становлюсь. Чем глубже погружаюсь, тем меньше от меня остается. Я уже почти растворилась в том, что сама хотела объять. А учитывая, что мы с тобой, ну, хорошо, я пыталась обойти привычные человеку способы жить, мы обе оказались почти начисто отделены от мира и истощены. Должна признать, ты права в том, что мы в итоге остаемся ни с чем. Уступи я тебе, у нас, конечно, была бы житейская радость, потому что ты бы забыла путеводную звезду, закрыв ее кухонной шторой. Сама для себя я тоже разочарование. Увы и ах, ко мне бы даже Мефистофель не явился, чтобы даровать возможность обладать всеми знаниями, ведь до гениальности Фауста, да и да какой-либо другой, мне как до луны. Я верила, что если вложу всю себя в поиск, то обязательно что-то найду. Но, как я и говорила, я закончилась раньше, чем это произошло. Меня не хватило. Я всю жизнь прожила без руля, ударяясь то в одно, то в другое, дни и ночи посвящая чтению, а в конечном счете, чувствую себя жалкой крохотной букашкой. Я гораздо меньше, чем хотела бы быть. А все потому, что я человек, и ты – главное тому подтверждение. Только, милочка, будь у нас все по-твоему, мы бы мучались сейчас вдвойне. И ты, и я. Ведь так и не дойдя до заветной цели, мы, с твоей привязанностью, боялись бы отпускать этот мир. А сейчас уже не страшно. Я своего не достигла, а у тебя ничего и не было, поэтому ты пойдешь со мной. Она тихо хныкала. Кажется, уже почти готова. Что ж, пусть выговорится, а потом пойдем. Сколько можно тянуть, мне уже становится скучно. 5 Дорогая Эми! Я знаю, хоть ты и не слушала меня, но всегда слышала. Ты сотню раз права в том, что у меня ничего нет и не было. Мы жили твоей мечтой, и сейчас она рухнула. Признаюсь, во мне все еще жива мысль, что, послушай ты меня хоть раз, исполни ты мою мечту о человеческом счастье, она бы всеми силами поддержала твою, поистине высокую! Но теперь уж ты не пустишь меня… Теперь уж и я в отчаянии, и делю его с тобой, пусть и по-своему. У нас с тобой теперь ничего нет, и в этом одиночестве мы снова едины. Одиночество было тем, что впервые разделило нас: я хотела бежать от него и искать счастья у людей, а ты сочла его за благо и все больше отгораживалась от них. Не знаю как, волей ли обстоятельств или твоей собственной, ты стала побеждать, ты говорила мне, что среди нас двоих я – слабость, которую ты вынуждена прятать. Порой я и сама тебе верила и стыдилась себя. В те моменты, когда ты давала мне волю и я плакала, вместе с со всем своим горем я ощущала и твой стыд за меня. Он въелся в меня и уже навсегда оставил меня позади. Чем дальше ты заходила в своих исканиях, тем меньше была моя надежда. Я восхищаюсь, но жалею тебя. И думаю, все же, что ты была не права. Мы могли бы быть едины и в счастье, но ты выбрала несчастье. Теперь мы – Эми Флоренс, которая собирается умереть, а ее скромный след вскоре сотрется с этой планеты. Ты – та Эми, которая ненавидела в себе человека и всю жизнь хотела большего. Я же – Эми, которая до последнего твердила тебе быть человеком. С той жизнью, в которую ты завела меня, теперь уж и я этого не хочу. Быть таким человеком, каким ты выбрала быть – невыносимо. Мы остались в глубоком, ужасном несчастии. Что ж, будь по-твоему. P.S. И все-таки … Светало. Последним, что видела Эмилия, были серые многоэтажки – еще спящие человейники. Её отражение в оконном стекле бесследно исчезло, когда за домами блеснул первый луч громадного светила. Ей было двадцать семь лет.