I`m Okay For You

— х х х Woodward Beijing, Xingminghu (Pang'an Road, Daxing District) 03:21 AM

Как ты хочешь прожить эту жизнь?

Особенная, странная близость, когда ты слизываешь слезу с его щеки. Он не отпустит тебя, ты не отпустишь его. Беспрерывное падение, к которому оба привыкли. Наличие дна пугает, но его не видно. Никогда не знаешь, когда шлёпнешься. В следующую секунду, потому что кто-то вылетит на встречку? Через несколько десятков лет, когда старость подопрет дверь? Кто знает. Никто не знает. Скейт шлепается о бетон с характерным треском колёс и подвески. Скейт шлепается опять и опять, придавленный весом человеческого тела. Мелодия повторяется, басы застряли на каком-то из кругов ада, выбивают пыль из динамиков и никак не придут к разрядке. Ван Ибо один, измывается над доской посреди ночи, глумясь над её глухотой. Он разрезает её треками, лупит постоянными падениями. Треск, треск, треск. Из десяти подходов у него получилось только два раза. В какой-то момент он остается лежать. Скейт укатывается дальше, скользит по скату вниз, еще немного. Туда и обратно. Скейт останавливается. Боль в лодыжке — нет. Ему сказали осторожнее с ней обращаться. Но это не первая трещина в его теле, еще далеко не последняя. Ничего. Ван Ибо говорит себе, что ничего не чувствует. В этом заключено так много, и когда ты не знаешь, как всё это описать, ты говоришь «ничего». Если тебе пусто, то ты не задаешься вопросами. Ты спишь. Ван Ибо не может ручаться за других, у него всё именно так. Раньше как было? Пусто, пока не на сцене, пусто, пока не в объективе, пусто, если не мчишь на скорости выше разумного, пусто, если не проживаешь кого-то третьего, кого-то, кого создали ради воплощения истории. Персонажи часто кажутся более цельными, чем ты сам. Весь в трещинах. Сквозь них просачивается это существо, влезает в твою шкуру, отряхивается и живёт, пока горят сроки. Пока включены камеры. Так было раньше. А затем пришло «ничего». Беспокойное, немыслимое, разное «ничего». Я сяду рядом, ничего?

Я перезвоню тебе, ничего?

Я взял нам по две порции, ничего? Ты же съешь? Я смогу только одну.

Тебе больно? Порядок? Ничего?

Ничего страшного, Ван Ибо.

Ничего, я понимаю.

Это «ничего» разрослось, поселилось внутри, стало неотъемлемой частью самого Ван Ибо. Стало чем-то большим. Страшным и восхитительным. Огромным солнцем, которое не удержать в руках. Ван Ибо словно проснулся. Сбросил с себя морок, будто мокрую одежду. Это «ничего» вытеснило пустоту, сожгло, опалило, оставило пепел на месте вакуума. Сцена, объективы, скорость, чужие жизни. Все теперь казалось пустышкой. Части пазлов перепутали местами, картинку забрали. Ван Ибо идет наощупь, ориентируется на звуки, ищет оттенки, жаждет касаний. Ван Ибо собирает мир вокруг не глазами, он собирает его по крупицам его взгляда. Ван Ибо необходим словарь. Дальше «ничего» он всё никак не может уехать. Ревность, жажда, власть, желание, тоска, преклонение, жертва, нежность, покой. Почему «ревность» оказалась первой? Если бы у него была возможность запереться с ним, один на один, чтобы всё застыло, другие люди исчезли и ничего не было бы важным. Если бы у него было всё время мира, весь его воздух, он бы мог остановиться, чтобы разглядеть его получше. И чтобы разглядеть в его глазах себя. Ему кажется, только там он живой, настоящий и реальный. Если бы только он имел пространство и время, чтобы разобраться. Стало бы легче? — Встань. Если все же обратиться к словарю, то «ничего» исходит от «ничто», и обозначает категорию, фиксирующую отсутствие. Это словечко фиксирует, что Сяо Чжань отсутствует большую часть времени. Физически. В других аспектах он уже давно пролез во все трещины Ван Ибо, замазал их изнутри шпаклевкой из своих слов, убеждений, обещаний, веры. Укрепил фундамент, залатал дыры в крыше. Он остался там жить и обустраивать быт, как ему нравится. Знаете, он ведь дизайнер. Он умеет жить красиво. Ван Ибо наконец-то фокусируется на нём. Сяо Чжань возник из ниоткуда. Длинные ноги в черных, мягких спортивных брюках. Gucci, конечно. Безразмерное черное худи с белыми верёвками, закрученными в узлы на концах. Шапка, не скрывающая уши. Руки спрятаны в карман все той же худи. Красная полоска небольшой сумки, от левого плеча к краю реберных дуг справа. Там, внутри этой красной сумки, наверняка валяется очень много. У Сяо Чжаня талант запихивать огромное количество вещей в не самые большие пространства. Стандартный набор: пустой термос, пачка салфеток, жидкость для линз, маленький флакон одеколона, powerbank, чехол с наушниками, чехол с очками, чехольчик с таблетками. От головной боли, от аллергии, от изжоги. Саше в тканевом мешочке — от бабушки на счастье и от дурных людей. Леденцы, еще там конечно же леденцы. Которые Сяо Чжань редко берет в рот, но всегда имеет в запасе. Ван Ибо пытается дотянуться до него ногой, чтобы лягнуть по голени, но тот стоит слишком далеко. Склонил голову набок. Смотрит бесстрастно. Бескровно. — Вставай. Ван Ибо закатывает глаза и смотрит назад. Взгляд упирается в граффити, им разрисована большая часть стен. Ибо пытается понять, что там написано, ему кажется, что это stand up. Логичная мотивация в подобном месте. Люди приходят сюда учиться падать. Падать так, чтобы вставать снова и снова. И снова. Зачем? Когда Ван Ибо переводит взгляд обратно к Чжаню, того уже нет. И никогда тут и не было. Шесть гудков. Ван Ибо сидит на полу, упираясь стопами в стекло оконных рам. Во всю стену. Он любит номера с окнами во всю стену, лишь бы они были как можно выше. Ибо сдергивает обертку с протеинового батончика. Пыльный Пекин пронизывает светом — занялся рассвет. Самый обычный, без фееричного шоу и буйства красок. Просто постепенно становится всё светлее. От этого не убежать и не обратить вспять. Что бы ты ни делал, рассвет всегда придёт. Ван Ибо откусывает шоколадно-протеиновую массу, принимается жевать. Челюсть немного ноет, он игнорирует это. Сяо Чжань берет трубку с уставшим, сонным, спокойным «да?». — У меня галлюцинации. Я видел тебя вчера. — Ты снова не спишь по ночам? — Галлюцинации бывают от бессонницы? — Случается, Бо-ди. Когда-то я не спал пару суток, готовился к экзаменам. У меня плыли стены и я видел огромных пчёл… м-м… который час… — Мне понравилось. — Что? — Мне понравилось, я смог тебя увидеть. — Не смешно. — Да, не смешно. У тебя есть красная сумка? — Я… да, одна есть. Ты можешь сейчас поспать? — Нет, у меня сегодня много дел. Когда встретимся, возьмешь красную сумку? — Это важно? Хорошо, возьму эту сумку… Ибо, тебе надо поспать. Сможешь днём? Может, снова пропить таблетки? — Я в порядке, Чжань-гэ. — Ложь во спасение? — Я в порядке. — Что там было? В твоей… галлюцинации. — Там был ты. Ты сказал мне встать. Молчание. Шорох обертки. Шорох постельного белья. Вздох. Рассыпался из динамика напрямую в ухо. Ибо представляет это так ярко, будто бы его посетила еще одна галлюцинация. Вздох Сяо Чжаня рассыпался бы золотистыми искрами, если бы мог. Ибо прочищает горло, упирается правой ногой в стекло сильнее. — Не хочу, чтобы ты беспокоился. Смешок. Укоризненное «Бо-ди». Смешок Сяо Чжаня был бы платиной. Платиновая вспышка, как маленький фейерверк под веками. Ван Ибо закрывает глаза, чтобы его увидеть. — Ван Ибо всегда хочет невозможного. Вселенная устала с тобой бороться. — М-м. Ты хотел сказать, что ты устал? Ты — моя вселенная. Снова молчание. Уже другое. Рябью проходится по воздуху. Теплом омывает тело. Ван Ибо все еще не хочет открывать глаза. — Тебе надо поспать, Бо-ди. — Я не могу. Сегодня много дел. — А если я приеду? Ван Ибо открывает глаза. Пекин залит светом до краев. Тот холодный, ровный, словно искусственный. Если долго всматриваться в белизну неба — болят глаза. — Если приедешь, то дел не будет. Но у тебя и своих хватает. — Посмотрим, что вселенная может сделать. Ван Ибо усмехается. Сяо Чжань сбрасывает вызов. Ибо смотрит на небо некоторое время. Вселенная вряд ли видит его за плотной массой белой пелены. Парой точек её пересекают птицы. Кажутся мошками или мелкой грязью на стекле, которая почему-то двигается. Ван Ибо опускает голову, проходится языком по зубам, стягивая липкий шоколад. Он проверяет исходящий вызов. Смотрит на его длительность. Делает скриншот. Галлюцинации ведь не способны сохраняться и подменять реальность так тщательно? Он не знает. Может, поищет в сети. Ван Ибо игнорируются кровать и диван, он растягивается на мягком ворсе ковра. Пахнет пылью, почему-то елью и марципаном. Ван Ибо снова закрывает глаза, чтобы увидеть фейерверки под веками. Сяо Чжань говорит «надо вернуться к нему», и вряд ли осознает это. Не смысл сказанного, а то, какие слова он выбирает каждый раз. Не «приехать к нему», «заехать к нему», «увидеться с ним», «встретиться», нет. Это всегда про «вернуться». Сяо Чжань морщится, когда в наушниках вздыхают с легким раздражением и каким-то пренебрежением. У него интересуются «сколько еще ты будешь возиться с ним?». Сюин бывает строга в семь утра. До завтрака, выпив стакан воды и усевшись на велотренажер. Новости передают первую сводку, повторяя основные события за прошлые сутки. Сяо Чжань слышит их монотонным гулом на фоне. Он гипнотизирует кофемашину, та давит из себя струйку кофе, словно в последних потугах. Чжань каждый раз говорит себе, что надо бы обновить бытовую технику в доме, но забывает. Коробки с подарками и прочим хламом от рекламодателей занимают большую часть комнат. Их он никак не разгребет тоже, наверняка там найдется и кофемашина. Сюин много раз предлагала заняться этим, но Сяо Чжань никогда не пустит в эту квартиру никого, кто связан с работой. Даже если это Сюин. Сяо Чжань трепетно относится к тому, чтобы сохранить границы и себя прежнего. Это труднее, чем может показаться. Оставаться собой и оставаться верным самому себе. И эта его часть говорит ему, что надо вернуться. — Вы и так планировали встретиться в конце недели, для этого все устроено. А что сейчас? — Просто поеду к нему. Сегодня дежурит Аи, под её контролем весь персонал. Безболезненно проберусь по служебным путям. Ему надо поспать. И что самое худшее случится? Сольют фото? Камеры слежения? Проигнорируем. Если раздуют — подаем в суд, как обычно. «Не акцентировать и игнорировать» — твои слова. В наушниках раздается вздох и краткое «хорошо». Пауза. За её время кофемашина пищит пару раз и Чжань наконец-то высвобождает кружку с «напитком богов». Сюин добавляет: — Спасибо, что предупредил, на самом деле. Ты не обязан. Ты же босс. Сяо Чжань чуть улыбается и желает агенту хорошего дня. Сюин жалеет, что ей вернуться не к кому. Она скидывает наушники куда-то на диван, выдергивает бутылку воды из пазов и делает пару глотков. Пекин просыпается стремительнее с каждой минутой. В первый раз, когда Сяо Чжань обнаружил Ибо на полу, ему стало дурно и страшно. Пульс забился подбитой птицей, все тело замерло и не знало, куда себя деть. Неведомая сила тянула ближе вопреки рассудку, и Чжань выдохнул только тогда, когда нащупал пульс. Ибо тогда завозился, причмокнул припухшими губами, и начал сопеть. Сяо Чжань вслух назвал его «придурок хренов», мстительно пихнул под ребра. Пытался разбудить, добился лениво открытых глаз и «о, привет». Ван Ибо устает так сильно, что часто засыпает, не доползая до кровати. Это знакомо спортсменам, и танцорам, если они не в состоянии скорректировать график и свой рабочий контракт. У Ван Ибо были проблемы со всем. Он умел охранять и включать мозги касательно всего, кроме себя самого, и брал слишком много ответственности, считая, что отказ запятнает его репутацию. Репутацию киборга, не иначе. В этот раз Чжань не удивлен. Ван Ибо свернулся на ковре у окна. Телефон валяется тут же, как и скомканная обертка от батончика. Все же уснул. Чжань стягивает с себя сумку и шапку, бросает на постель. Сам опускается рядом, привычно взъерошивая волосы Ибо. Тот спит и это чудесно. С деталями они разберутся попозже. Чжань тянется к чужому телефону. Ибо не ставит разблокировку по лицу или отпечатку пальца, и то и другое в его случае часто глючит. Чжань набирает «0505». Можно было бы посмеяться такой плевой охране, если не знать, что именно этот телефон Ван Ибо достает только в номере, не таская с собой, перепрятывая по сумкам во всех поездках. У Чжаня есть такой же. Он рискует, потому что тот всегда при нём. Никогда не знаешь, когда и почему Ван Ибо наберёт его. Не взять трубку кажется ещё большим риском. С заставки на него смотрит собственное лицо. Сонное, едва проснувшееся. На щеке корявое сердечко — в тот вечер Ибо испробовал на нём львиную долю косметики shu uemura, которую ему некуда деть в повседневной жизни. Ван Ибо наконец-то чувствует его руку, не разлепляя глаз, он обнимает её, подтягивается повыше и устраивается головой в удобной «нише» — Чжань сидит по-турецки. Он наклоняется, чтобы поцеловать Ибо куда-то в волосы. Тот хрипит: — Ты галлюцинация? — Нет, Ван Ибо. — И как докажешь? — Не знаю. Что тебя устроит? Чжань откладывает телефон. Его пальцы принимаются перебирать отросшие прядки, массировать за ушами, поглаживать по затылку. Ибо то ли урчит, то ли вибрирует. Лучше не заметить это вслух, а то сразу же прекратит. Чжань усмехается и наклоняется снова. Ибо встречает его на полпути, повернув голову. Чжань не останавливается, просто целует подставленный висок, затем ближе к щеке. Ибо смотрит на него. Шапки нет, но та явно была. Черное худи, белые веревки, но не завязанные в узлы на концах. Чжань пахнет. Дерево, что-то от смолы, эту резкость смывает бергамот и дым шалфея. Чжань стал пахнуть так недавно, но во всем этом Ибо все ещё узнает именно то, как пахнет его Чжань-гэ. Солнцем. Если бы у того был запах. Кажется, Ибо выдает все это вслух. Чжань слушает его, гладит по щеке, ощущая шероховатость пробивающейся щетины подушечками пальцев. — Тебе надо поспать, Ван Ибо. — Сейчас это будет преступлением. Сяо Чжань усмехается и предлагает на полтона ниже: — Тогда давай совершим его вместе. Ван Ибо соглашается, коротко кивнув и снова прикрыв глаза. Чжань тихо мычит какой-то мотив, а затем шепчет «вставай». Каким бы ни был ковер, на кровати все же удобнее. Ван Ибо повторяет про себя это «вставай». Открывает глаза, взглядывается в безликий Пекин за стеклом. Чжань все еще гладит его по волосам. Теплый, невозможный и рядом. Ван Ибо встает после него. Чжань подает ему руку и Ибо хватается крепко. Чтобы повалить их на кровать в следующий момент. Чжань всегда возвращается к нему, вместо пустоты. Раз за разом. Ван Ибо перестаёт её бояться.

Так он хочет прожить эту жизнь.