Неверный ход

Кровь брызнула на пол, застывая в осколках стекла. Вылетев стрелой из окна, некто окончил свою жизнь, так и не успев сделать массу интересных вещей в своей жизни и, может быть, оставив за собой жену и детей. "Очень грустно", — сказал бы некто и непременно взглянул бы в его пустые глаза на похоронах в окружении родных и друзей. Смерть это так фундаментально. Чун Юнь перезарядил пистолет, тяжело дыша и зачесывая назад взмокшие волосы. А еще смерть других людей очень его выматывает. Последние несколько лет он работал в полиции Ли Юэ. Работал бережно, скурпулезно, расследуя обычные дела — кто-то дернул у старой леди сумку, какой-то подросток украл шоколадку из небольшого магазинчика. Что за скука...И все было именно так, пока Чун Юнь не взглянул в глаза этому городу. Он гнил, пока блюститель порядка и закона безмолвно восседал среди слепых глаз, почерневших лиц, внушавших ему что система работает и будет работать. Но даже если один винт внезапно выпадет из механизма, то система пошатнется. Чун Юнь не верил — он всегда глядел вскользь, поэтому не видел червя, проедающего насквозь это сочное яблоко, что он покорно ел. И теперь он гнал среди узких коридоров, устланных коврами. Прострелив голову очередному охраннику, он перескочил через тела и ринулся вперед. Он быстро поставил блок, как только парень, стоящий у еще одних дверей, замахнулся на него. Чун Юнь контратаковал, и хоть удар его был не очень сильным, он пришелся по уязвимому месту противника, тем самым Чун Юнь быстро одержал над ним верх, распахивая двери. Он должен быть там. Теперь точно не убежит. Пламя свечи дернулось и погасло. По телу парня пробежал холодок. Он еще держался на ногах. Комнату обдало ароматами жасмина, а в середине стояла недюжинная кровать. Фигура в свете свечей поправила локон волос, очаровательно убрав его за ухо. Хищный блеск янтарных глаз отголоском раздался в его душе. — Столько крови пролито...Неужто ты не сожалеешь? Фигура вспорхнула с кровати, пройдя к погасшей свечи, и света в комнате снова стало больше. — Тебе ли говорить о жалости, Син Цю. Наконец, полумрак развеялся, и фигура ступила вперед. Голубой шелковый халат обрамлял его нежное тело, полы его струились вдоль гладких ног, волосы едва ли касались плеч. — Я вовсе не пытался воззвать к твоим светлым чувствам, — его нежный голос звучал в треске пламени. — Раз ты здесь, то в тебе морали больше, чем в ком-либо другом. Тебе стоило остановиться, когда полиция закрыла для тебя свои двери и послушать голос разума. Может быть, ты пришел бы к какому-то трезвому выводу. — Ты намекаешь на то, что моя борьба бессмысленна? — Чун Юнь пытался сохранить самообладание. Син Цю тихо засмеялся. — Ты такой милый. Что ты, я не намекаю, я констатирую факт. Для фактов в науке нет опровержения, — он присел на кровать. — Сколько не бейся головой об стену, она не проломится. Сколько не пытайся пошатнуть мироустройство, оно не почит из-за своенравного раба. Такого, как ты. Чун Юнь вспыхнул, кинувшись к кровати. — Ты назвал меня рабом? Тот, кто построил себе свое собственное царство, отгородившись занавесом? Тот, кто отныне боится слишком яркого света,из-за того, что всюду одни враги? Не ты ли раб? Син Сю слушал с упоением, а после приблизился к Чун Юню, положив руку ему на щеку. — Мне так нравится, когда ты за раз произносишь столько риторических вопросов. Представь, если бы я ответил на каждый из них? — Син Цю улыбнулся, глядя на разъяренного парня. — Глупышка. Я никогда не убиваю, если до этого не доходит дело. Ты же мог избежать этих убийств. — Я помню, о чем мы говорили. Не переводи стрелки, — Чун Юнь не двинулся, ощущая нежную кожу ладоней Син Цю. — А ты не перебивай, это неприлично, — Син Цю видел, как начинает краснеть Чун Юнь — то ли от злости, то ли от смущения, то ли от невесть чего еще. — Так или иначе, ты пришел сюда, собственноручно совершил все эти убийства и называешь это миссией во спасение. Это ты настоящий монстр. Зло во имя добра, добро во имя зла, что за неслыханный сюжет? Но я хотел бы прочесть эту книгу. — Ты мерзок. — Правда? — парень опустил взгляд. — А это у тебя там из штанов нравственность выпирает? Син Цю обвил руками шею парня и страстно поцеловал его, кусая его сухие алые губы. Он прижался к нему всем торсом и внезапно отстранился. — Не так уж я и мерзок, ты так не считаешь? Чун Юнь тяжело вдохнул воздух, ощущая, как по всему телу бегут мурашки. Он знал, что возможно это его единственный шанс покончить со всем. Сейчас он достанет из пояса пистолет и прострелит ему голову, чтобы навсегда забыть о нем и уйти, бросив победоносный взор. Конечно, он так и собирается поступить. Он потратил слишком много времени, чтобы снова его найти. Правда ведь? Правда? Чун Юнь резко толкнул Син Цю, кинув его на кровать, и властно прижал его, забираясь на постель окровавленными портками. Син Цю вздрогнул от возбуждения и, охнув, распластался по кровати, выгибая спину, словно дикая кошка. Он ощущал, как шёлковый халат постепенно слезал с его плечей, превращаясь из дорогущего предмета одежды в скомканную кучу неопределенного происхождения. Син Цю воспользовался замешательством, чтобы взять верх над ситуацией. Он перевернулся на кровати, цепко сжав Чун Юня, и тем самым оказался вне плена его рук. — Какой же ты страстный и чувственный...но при этом нелепый, как маленький ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, — прошептал ему на ухо Син Цю. Он рьяно терся пахом о пах Чун Юня, заставляя подрагивать волокна халата, все еще прикрывающие причинные места. — Заткнись... Син Цю скользнул вниз, покрывая поцелуями его шею и плечи, расстегивая рубашку, спускался вниз, лаская грудь и языком облизывая соски. Чун Юнь охнул, простонав, обхватив рукой голову парня, спускающегося все ниже и ниже. Окно вновь резко распахнулось, и пламя свечи погасло. Син Цю внезапно оторвался от живота Чун Юня и поднялся, натягивая на себя сползший халат. Он наклонился, спичками зажег пламя. Чун Юнь немного поднял корпус, неколебимо глядя на парня. Син Цю избавился от заколок на своей голове, взмахнув волосами. Он постепенно начал снимать халат, трогая себя и постанывая с каждым новым прикосновением. Он наслаждался процессом намного меньше, чем на самом деле хотел увидеть, как Чун Юнь теряет терпение и забывается в своей животной похоти. А парень сидел и молчал, то бледнея,то краснея, но не произнес ни единого слова. Син Цю нетерпеливо ласкал свое тело, раздеваясь все больше. Наконец, он избавился от халата и скользнул рукой в свое кружевное исподнее. Все это казалось таким неправильным, но Чун Юнь не мог этому противиться, забираясь на гребень волны. Месть за многие жизни, месть за самого себя, месть за мир, нарушенный этим полуночным гостем...на что он ее променял? Но он не мог справиться с влечением, что приносил ему непристойный вид Син Цю. — Ты ненасытный, словно демон, ты демон, — скрипя зубами, произнес Чун Юнь. — Да-да, экзорцист, — Син Цю стащил с тела последний предмет одежды и сбросил халат, увидев, как Чун Юнь онемел. — Ну же, не будь скромным. Ощути меня. Попробуй, как лакомый кусочек. Вцепись руками, жадно и страстно, не отдавая никому и довольствуясь в одиночку. Син Цю уверенно приблизился и сел на колени к Чун Юню. — Или ты не хочешь этого? Я знаю, что ты делаешь все до конца, а похоть, рождающая глубоко внутри тебя, нарушила твои планы. Но я знаю как тебе помочь, — он жадно терся об него, чувствуя, как его член снова твердеет. — Позволь себе почувствовать, что ты держишь надо мной контроль. Позволь мне испытать огромное унижение от твоих рук и от твоего члена. Овладей мной. Сорви на мне злобу! Сделай это! Чун Юнь резко перевернулся, Син Цю похотливо вскрикнул, почувствовав, как пожар заметался в его кровати. Чун Юнь поцеловал его, они жадно сплелись языками, перекатываясь из одного места кровати в другое. Син Цю расстегнул ремень Чун Юня, освободив его от штанов, стянул рубашку, запятнанную кровью, предаваясь незабываемым ласкам. Он снова оказался сверху Чун Юня, и, решив не сдавать позиции, спустился ниже и преодолел последний рубеж, сняв с парня трусы и кинув куда-то в сторону. Он нечленораздельно промычал, когда парень коснулся его члена. Он хотел брать, но отдавать обратно не хотел, ведя нечестную игру. Тело Чун Юня изнывало от новых прикосновений к его плоти, он молчал, раздразнивая Син Цю все больше и больше, давая ему понять, что в эту игру могут играть двое. Син Цю прильнул к лобку Чун Юня, оставляя поцелуи на его чистой коже, все приближаясь к его члену. Он облизнул его, пальцами водя по выпирающим венам. В нем пробудился спортивный интерес — он заставит Чун Юня стонать от удовольствия. Он заставит. Он прекрасно понимал, что на это и делался расчет, но в делах мафии он нередко поддавался, чтобы ослабить бдительность оппонента и тогда наносил решительный удар. Чун Юнь закашлялся, когда Син Цю сделал первый бешеный рывок на пути к своей цели. Он взял так глубоко, как мог, побледнев, но не остановился, продолжив интенсивно двигаться вверх и вниз. Он ощущал, как тяжело дышит Чун Юнь, он едва сдерживается от протяжного стона, но терпит. Син Цю не любит, когда все идет не так, как он хочет, но Чун Юнь не такой, как все те, кто бросал ему вызов. Лизоблюды, пропитанные раболепием, взывающие к выгоде лишь себе. Чун Юнь был не таким. Он был словно тот самый глава, в котором оппозиция нуждается, но не знает об этом. Его борьба давно очаровывала Син Цю, но он привык воспринимать все всерьез. С тех самых пор, как он впервые увидел этого окрыленного стремлением к миру, он воистину узнал, как может быть сильна инициатива — Чун Юнь стал серьезной мишенью. А серьезных врагов нужно выводить из строя в самом зачатке, пока это не переросло в нечто большое. В нечто, что ослабило бы стабильно работающую систему, что строил Син Цю из раскиданных обломков. Пришло время вновь вести игру. Но он постепенно понимал, что теперь не игра приносит ему удовольствие, а жар тела Чун Юня...пальцы его рук, цепляющиеся за одеяло...молчаливый протест... Его красота, его наивность, его упорство и упрямость. Он сам. Син Цю желал его обезоружить, сделав игрушкой в своих руках, но сам не заметил, что попался сам. Он продолжал и продолжал, внезапно ощутив тепло, разливающееся по телу. Больше, чем радость победы. Больше, чем самое большое наслаждение. Искренность. Вот чем оперировал Чун Юнь. С ним бесполезно бороться, теперь остается только ему уступить. Он проиграл. Словно совершил неверный ход, и противник поставил ему шах и мат, сбив рукой все фигуры с доски. Он весь задрожал, сжав пальцами руку Чун Юня и отпрянул от члена. — Да что ж такое-то, — прошептал он. Он должен был довести все до конца. Он взял с тумбочки лубрикант и, нанеся себе немного на пальцы, прикоснулся к себе, бережно растягивая. Чун Юнь раскраснелся, совершенно позабыв об отвращении, что он испытывал к этому парню. Он прикоснулся к его лицу руками, почувствовав, как они оба этого хотят. Нежность. Способен ли он испытывать ее к ужасному врагу? Но он был не таким. Чун Юнь не брался судить о пороках общества в лице кого-то конкретного, не брался он судить и о пороках Син Цю — в нем было что-то. Страх, страх забвения и страх презрения, страх за каждый свой шаг, за каждую ошибку, которая может привести его бренное тело к загробным вратам, а там уже, как две стороны одной медали его примутся судить сострадание и жестокость. И кто рассудит вернее — этого никому знать не дано. Ему нужны были эти мгновения, когда все отодвигается на второй план, и мир сжимается так сильно, что его можно обхватить руками. Чун Юнь притянул парня к себе и поцеловал, прикоснувшись к его сфинктеру и проникнул в него пальцами. Часто ли он ощущал нечто подобное, когда был с мужчиной? Даже самый искусный любовник не доставлял ему такого удовольствия. Да, Чун Юнь был неловок и нерешителен, а еще ужасно целовался, краснел и обильно потел. Он был таким серьезным в начале вечера, но таким уязвимым он стал сейчас, когда почти все свечи в комнате потухли от дуновений проникающего в комнату ветра. Окно еще раз громко хлопнуло, и кровать скрипнула, когда Син Цю ощутил, как Чун Юнь проникнул в него. Один рывок, за ним второй и третий, движения набирают скорость, а страсть огромным комком растет где-то внизу живота. Чун Юнь ухватил парня за подвижные бедра и, кажется, весь оставшийся в нем рассудок сжался до микроскопических размеров и самоуничтожился, разлетевшись в разные стороны. Грудная клетка Син Цю судорожно вздымалась, с придыханием он постанывал, возбужденно разглядывая узоры на потолке. В его голове этот вечер выглядел по-другому, совсем по-другому. Он бы непременно вскочил на него, говоря ласковые слова, и тем временем прильнул бы к его шее руками и сжал со всей силы сонную артерию, держа ее до тех пор, пока парень перед ним не потерял бы связь с реальностью. Так бы и вышло. Он бы накинул халат и покинул бы здание, стены которого знали кровь, коварство и порочную страсть. И так бы и вышло, если бы не неверный ход. Фатальная ошибка, имя которой любовь. Син Цю извивался в истоме, кусая сухие губы, его бросало в жар, щеки пылали яростным огнем. Чун Юнь рванул и оказался сверху, поцеловав парня в лоб и зарывшись руками в волосы, продолжая двигаться. Он ожидал любой подлости от этого человека, способный единым лишь словом вершить человеческие судьбы. И он ненавидел его всей душой, он пытался ненавидеть и продолжал бы ненавидеть, если бы не поскользнулся, не оступился, если бы не промахнулся. Если бы не полюбил. Момент наслаждения. Высший его пик, и Чун Юнь обессилено прижимается к животу Син Цю. Все несказанные слова, все невыпущенные чувства комом в горле остались в нем. Он теребил пряди волос Чун Юня, и слезы подступали к его карим глазам. — Ты должен идти, — проговорил он, проглатывая боль сожаления. — Неужели я был настолько ужасен...? — улыбнулся Чун Юнь, поцеловав его в живот. — Нет. Не в этом...дело, — Син Цю скрипнул зубами. — Ты просто должен уйти отсюда. Быстрее. Пока можешь. В окно пробивались рассветные лучи. Они провели очень много времени вместе, предаваясь часам спокойствия, но свет солнца разлучил их. Чун Юнь поднялся, собирая с пола вещи. Одевшись, он взял с пола пиджак и в последний раз посмотрел на Син Цю. Он прикрыл рукой рот, отвернувшись. — Я просто хотел сказать, что... — Чун Юнь замялся, — что ты первый, кто подарил мне...т-такое удовольствие. Син Цю ничего не ответил, но когда захлопнулась дверь, он едва слышно прошептал: — Я тоже тебя люблю.