Murder sound

Не только Сурия обладает мудростью, позволяющей говорить, что люди называют смерть концом жизни, но конца у круга нет. Старуха также понимает это как никто другой. Помнящая мир еще до прихода в него Хоруда, повелителя вьюг, отличается мудростью на своем веку. Бесконечное прислужничество этому скорому на расправу тирану помогает ей каждый год наблюдать за цветками, из которых появляются Наргисы, что бесконечно влюблены в повелителя пчел Бамбура. Эти хрупкие фигурки, которые не способны ни к какому расчету или сложным размышлениям, можно назвать в какой-то степени привлекательными, все они умирают постепенно теряя свою природную красоту. Все они глупы в своей наивности и их можно насчитать тысячами. Действительно, какая ей разница в том, чтобы каждый год убеждать очередную глупую девушку, родившуюся из цветка, в том, что придут холода. Ей просто интересно, в какой момент налаженный круговорот даст сбой. Смена времен года необратима как восход солнца, старуха понимает это, но она по сути своей независима ни от кого, потому может заключать сама с собой пари. Старуха не обладает привлекательной внешностью, даже в обличии коршуна она отталкивающая и не вызывающая доверия. Ей нравится творить зло, хотя она понимает, что в ее зле нет никакого смысла. Особое удовольствие ей приносит тот момент, когда очередной Наргис опадает, превращаясь в сухой стебель. Ей нравится в эти моменты потешаться над ней, видеть ее горе и слезы. Никто из них не был смиренен и каждая из них надеялась до последнего, что произойдет чудо. Что их великолепный повелитель пчел придет и спасет их. Старуха искренне ненавидит и Сурию и Хоруда, что никогда не смогут поделить мир поровну, вечно соревнуясь в том, кто из них сделал больше. В какие-то мгновения старухе даже снятся лица Наргисов, заплаканные и отчаянные, тогда она вскакивает со своей постели сама не своя, тяжело дышащая как от кошмара. Она фыркает в такие моменты с иронией: «И сколько же таких дурочек еще мне предстоит увидеть?» Ни одна к ней не прислушалась за долгие тысячелетия. Никто из них не способен полюбить холода, всегда простирая свои тонкие девичьи руки к солнцу. И это даже злит. Старуха только во сне знает ответ на вопрос, почему у нее эта непокорность вызывает злость, потому она искренне ненавидит свои сны. Она обращается коршуном каждую весну. Это уже нечто вроде развлечения, которое ей предписала ее природа. Где-то в глубине души она понимает, что любуется ладно скроенными фигурами, улыбчивыми лицами с выражением печали по возлюбленному, огромными глазами и бесконечно пушистыми волосами. Она не перестает надеется, что хоть одна, но услышит ее. А те, кто не выслушал ее, все равно погибнут в страшных мучениях. Старуха любит наблюдаться за несложными делами Наргисов, как они ходят из стороны в сторону, не находя себе места, как тяжело вздыхают о том, кто даже не видит между ними разницы. Старуха помнит каждый Наргис, что представал перед ее злым взором, и каждый она отличает от предыдущего. Она помнит как умирали они все, как мучались от злых ветров и бесконечного снега. Иногда кажется, что ей не все равно. Хоруд, какой бы план она ни составила, все равно не может переманить на свою сторону тонкую фигурку в белом платье. Как бы они ни клялся им в любви, как бы не прельщал. Старуха как никто знает, что ее хозяин ни на что не способен в этих делах, из него отвратительный актер. Но пытаться всегда стоит. Этой весной Наргис как обычно очнулся в цветке, наслаждаясь светом и теплом. Как обычно нежно потянулся и раскрыл свои огромные глаза, взирая на мир с позиции малого ребенка. Старуха уже подготовила речь, но в какой-то миг ее привлекла малая деталь, которая заставила ее отложить извечные, ни к чему не приводящие, нравоучения. Этот Наргис не был печален, как и все до него. Она, так же как и ее сестры из других цветков, просто веселилась нынешнему дню, не обращая ни на что внимания. Так же пела и плясала, встречая Сурию. У девушек из цветков отсутствует память, потому они ничуть не удивились такому поведению их подруги. Старуха именно в этот момент приняла свой обычный облик, рассматривая Наргис во все глаза, не понимая, почему так сильно колотится сердце. В ликовании, в странной истоме, не позволяющей двинуться с места. Она наблюдала за весело смеющейся девушкой, которая ей показалась прекраснее всех, кого она когда-либо видела, затаив дыхание, но, конечно же, так, чтобы никто ее не мог увидеть. Когда Сурия попрощался, возвращаясь к своей работе, только в этот момент губы старухи перекосила презрительная усмешка. Она очнулась, встречая ночь и не сводя глаз с Наргис, что направлялась, уставшая в постель, чтобы поутру вновь начать веселиться. Именно в этот момент она решила последовать за ней, чтобы в подробностях изучить эту странную находку. Все Наргисы без исключения наделены особой внимательностью, потому шаги за своей спиной эта Наргис услышала прямо перед своим цветком. Она обернулась в ужасе, не понимая, кто ее преследует, и никого не увидела, ведь старуха скрылась в тени, не решаясь обратиться коршуном. — Кто здесь? — своим певучим голоском спросила Наргис, вглядываясь в темноту. Старуху зачаровал этот голос, даже он на ее взгляд отличался от предыдущих. Неизвестно, что будет дальше, но ей хотелось говорить с этой Наргис, чтобы в подробностях узнать, что же у нее в голове. — Я знаю тебя? — сощурившись и вглядываясь в темноту, спросила Наргис. — Я та, что предупреждала десятки таких, как ты, — спокойно, сбрасывая очарование, ответила старуха своим отталкивающим голосом. — Таких, как я? — вздрогнула Наргис. — О чем? — О том, что тебе суждено умереть, девушка, — вздохнула старуха. — О том, что твой Бамбур бросит тебя и не придет на помощь, когда вернутся холода. — Бамбур? — удивилась Наргис. — Я не знаю, о ком ты говоришь. У старухи эта реплика вызвала незнакомую до этого дрожь в коленях, в миг ей закружило голову. Все задуманные слова выветрились от шока, от осознания, что эта весна будет особой. Но насколько особой — зависело только от нее. Можно прямо сейчас лететь к Хоруду и сообщать о том, что очередная дурочка проснулась без глупых снов о своем возлюбленном. Но эта мысль не закрепилась, уступая место какому-то странному чувству, что жевало холодное и злое сердце. — Ты приветствовала Сурию? — чтобы сменить тему, спросила старуха, рассматривая из темноты эту девушку во все глаза, она захотела как следует запомнить ее и унести с собой воспоминания о ней в вечность. — Конечно! — добродушно улыбнулась Наргис, и от этой улыбки все существо старухи потянулось прямиком к ней. — Он же помог мне очнуться ото сна, как можно игнорировать такой добрый поступок? — Интересно… — только и могла выдать старуха. — Выйди, покажись мне, я не обижу тебя, — тепло предложила Наргис, ступая вперед, заставляя старуху сделать шаг назад. Тело ей казалось чужим и неповоротливым. Ей было тяжело совладать с собой. — Мой облик вряд ли тебя обрадует, дорогая, — тихо сказала она, на миг завидуя всем тем девушкам, что очнулись в цветах, их ладным фигурам и прекрасным обликам. Ей неведомо подобное, то уродство, что она собой являет, создано только для удобства обитания в вечном снеге. — Разве так важен облик? — тихо спросила Наргис. Старуха в этот момент разозлилась на себя и все же вышла на плохо освещаемый луной участок, чтобы Наргис могла ее рассмотреть. Как ни странно на лице юной девушки не отразилось отвращения. Она по-прежнему нежно улыбалась, рассматривая, как она думала, свою подругу, раз та, как утверждает, пришла предупредить ее. Старуха и забыла о том, что это наивное дитя не ведает ни о чем в мире, ей неизвестна жестокость или другие темные проявления чужих характеров. Именно в этот миг ее начало это умилять, а в сердце закрадывалась такая странная, тягучая нежность. — Почему ты так бледна? — подходя к старухе ближе, спросила Наргис и беря ее руки. В этот момент старуха поняла, что убьет за нее любого, кто посмеет причинить ей боль. Если раньше она предвкушала расправу над Наргисами, то теперь сама с удовольствием замучила бы любого, кто посмел ее тронуть. На глаза наворачивались слезы. — Забудь, милое дитя. Ты меня не в силах понять, — произнесла ей в глаза старуха, пытаясь побороть бурю внутри своей груди. — Если хочешь, то можешь рассказать мне то, что тебя волнует. Я пока не хочу спать. Мне интересно услышать любую твою историю. И старуха заговорила. Она говорила о временах года, о том, насколько хрупка Наргис и что той нужно думать о будущем. О том, что ее жизнь так скоротечна. Они уселись рядом как две старые подруги, по-прежнему не отпуская рук друг друга. Старуха все говорила и говорила, а Наргис впервые слушала ее не прерывая. Когда дело дошло о рассказе о Бамбуре, впервые старуха увидела, как брови Наргис сошлись на переносице от таких сложных и непонятных размышлений. Это была первая девушка, которая была способна думать. К концу своей речи старуха не могла оторвать взгляда от этой неправильной и такой прекрасной Наргис. Они провели в молчании долгие минуты перед рассветом. — Знаешь, спасибо тебе, — вдруг сказала Наргис, хмурясь. — Я вряд ли бы услышала такое хоть от кого-то в этом мире. Ты мой первый и единственный настоящий друг. И куда бы ты ни направилась, я пойду за тобой, если ты позволишь. — Глупая, — усмехнулась старуха со странным чувством такого запретного для нее тепла и тоски. — Там, где обитаю я, вечные холода, ты там не выживешь. Твое место — ближе к солнцу. — Но я хотя бы увижу тебя снова? — с грустью спросила Наргис. Старухе так многое хочется сказать, так многое сделать. Она понимает, что в этот раз будет с ужасом и скорбью смотреть на гибель Наргис. Вместо ответа, она в отчаянии припадает к губам этой удивительной девушки. Та удивлена, но не отстраняется. Старуха целует ее в первый и последний раз, с тоской и разочарованием в своей сущности. Как никогда не свете ей обидно, что она обязана быть злой, что ее пристанище — холод. И все же в глубинах души она надеется, что и зима в этот раз будет особой. Что произойдет чудо. «Ты моя, никому тебя не отдам», — думает она, запутываясь пальцами в волосах Наргис и прижимая ее к себе. Родилась особенная Наргис, рушащая устоявшийся цикл. Старуха понимает, что ждала этого события вечность. И не готова потерять это просто так.