В одной из этих Вселенных (мы могли бы быть счастливы)

Он ненавидит эту Вселенную. Ненавидит этот город, эту грязь, эти бесконечные вопли сирен. Ему хочется заткнуть уши и никогда их больше не слышать. Хочется кричать. Просить, умолять, угрожать - что угодно, лишь бы они прекратились. Но все это, в общем, не важно. Он снова здесь - и в этой проклятой Вселенной у него ничего, кроме воплей сирен, не осталось. Он просто не может не думать: слышат ли те, другие, то же самое прямо сейчас? Наверное, слышат. Сирены же никогда не смолкают. Вот только они - о, они точно не жмутся в подушку, пытаясь срастись с кроватью. Из всех них только он пугается света и прячется в темных углах, как помойная крыса, что боится столкнуться с реальностью. Ничтожество - даже по собственным меркам. Худший Паркер бескрайних Вселенных. *** Он думает о них слишком много. Впрочем, неправда. Он думает только о нем. Не то чтобы Первый ему не нравился. Парень в колледж едва поступил, а сделал для своего мира больше, чем Питер когда-либо мог. Он молод, и, несмотря ни на что, все еще будто бы светится - как маленькая новогодняя гирлянда. Питер, пожалуй, умел так когда-то. Ему кажется, что умел. И от того смотреть на Первого больно - обгоревшие провода и осколки лампочек осыпаются прямо в легкие. Но все-таки, Первый - ребенок. Тот, кем Питер мог быть однажды. Второй же... Второй этот тот, кем ему никогда не стать. У Второго грустные, уставшие глаза. У Второго морщинки вокруг глаз и тихий, как будто подвыцветший голос. Он знает, насколько тяжелым может быть мир на поверку - и все же несет свою ношу с улыбкой. Без жалоб, без сожалений. После всего, что мир ему сделал, после всей этой боли Второй остался тем светом, что греет тебя изнутри. Ведет, направляет, собирает. Заставляет поверить, что ты все еще можешь быть лучше. И от этого Питеру хочется разодрать себе горло. Выплюнуть легкие, выжечь трахею - только бы избавиться от необходимости это терпеть. Потому что Второй улыбается ему так, словно в нем действительно есть еще что-то кроме осколков, крови и желчи. Будто он действительно все еще может стать тем, кем его видели Гвен с дядей Беном. Тем, кем он давно не мечтает увидеть себя. Героем. Хорошим человеком. Человеком. Питер видит все это в теплом и искреннем взгляде Второго - и становится нечем дышать. Второй говорит: "Ты недооцениваешь себя". Второй говорит: "Ты потрясающий". Сердце Питера жмется куда-то к желудку. Он знает, что все это ложь - но не может сдержаться и не поверить. Всего на секунду. Но секунда проходит, и он снова в своей треклятой Вселенной. В своей пустой, ненавистной квартире, один на один со своими грехами и теми нарывами, в которые сам превратился. *** Питеру снится, как Второй улыбается ему и говорит, что все будет в порядке. Тем же вечером он позволяет каким-то бандитам сломать себе два ребра во время разборки. Трещины в костях ощущаются лучше, чем хаос в его голове. *** Второй снится ему - снова и снова, и переломам не видно конца. Он даже больше не ждет потасовки, чтобы сломать себе что-нибудь. Он больше не ждет ничего. Потому что что бы Питер ни делал, как отчаянно бы ни старался, ему все равно не стать кем-то вроде Второго. Не стать тем, кем его все хотели бы видеть. Не стать... Хоть чем-то хорошим. Он почти что скучает по боли, когда понимает: он ужасно, смертельно устал. *** Сирены продолжает вопить, дробя ему череп в осколки, но он, наконец-то, не злится. Он не злится на чертов Нью-Йорк с его шумом, и грязью, и вонью - и на Вселенную в целом, в общем, не злится. Он даже не злится на тот грузовик, что летит теперь прямо в него. Питер просто чертовски устал. И он успел бы сбежать. Пожалуй, успел бы. Но он видит лицо Гвен перед глазами, видит кровь, слышит выстрелы... Он просто не хочет сбегать. Питер просит прощенья у тети, когда закрывает глаза. В темноте мелькает улыбка Второго - и ему, в самом деле, не жаль. Он наконец ощущает покой.