Витраж

***

      Окружающий мир полон людей, эмоций, запахов и красок. И Камило впитывает всё это каждый раз, когда заставляет своё тело изменить форму, он лепит сам себя будто из глины, как señor Альфредо в своей лавке, Камило часто за ним наблюдает. Даже сам пытался лепить, но получившийся человечек был каким-то скукоженным, уродливым и не особо красивым. Добрый Альфредо предложил ему попробовать ещё раз, но Камило отказался. Он, глядя на своего кривобокого человечка, думал, что такой же. Дурацкий и какой-то не такой.       Не-та-кой. Камило остро ощущает это иногда, раз в пару месяцев, как что-то колючее царапает его изнутри и зеркала в комнате, которые когда-то служили для того, чтобы он не забывал, как он выглядит, трескаются, трескаются. Камило режется об осколки и почему-то ему не больно, ему обидно, что он не такой. Неправильный, неказистый, как тот глиняный человечек.       Камило лицедей, наблюдательность помогает ему идеально подражать любому человеку, даже abuelita, которую он лишний раз старается не изображать, мало ли. И это лицедейство оборачивается боком, когда Камило неожиданно понимает, что наклоняет голову набок в точности как прислушивающаяся Долорес, накручивает волосы на палец, задумавшись, как Мирабель, хрустит пальцами как papá, трёт нос, словно поправляет очки, как tío Августин, поправляет пончо, как Изабелла расправляет складки на всегда идеально выглаженном платье, прячет руки, как это делает abuelita, даже глаз у него порой дёргается тот же, что и у Луизы, когда она слишком нервничает.       Камило это пугает. Он боится, правда боится, что он — это не он, а кусочки людей, которые он складывает в витраж, красивый, если отойти, но абсолютно бестолковый, если присмотреться. Камило не понимает, что делает он сам, а что скопировал у окружающих и теперь не может отделаться. Чужие слова, мысли, привычки, черты характера, поведение — всё чужое, не его. А что его? Подражание?       Камило не смотрит в зеркала у себя в комнате, многие из которых он давно разбил (осколки куда-то исчезли, он не хочет знать кто и куда их убрал), и шарахается от зеркал в остальном доме, пугая внезапностью parientes и настораживая взрослых. Камило не отвечает mamita, когда она спрашивает, почему он такой бледный, так мало ест и смотрит себе под ноги, хотя раньше любил играть в гляделки. Камило не уверен, что гляделки любил он, а не кто-то другой, кого он когда-то изображал на потеху себе и окружающим. Камило вообще ни в чём не уверен, а встревоженную mamita, над головой которой собирается туча, успокаивает парой шуточных фраз, обещает поесть (не хочет он есть, не может затолкать ни кусочка, боясь, что обычное обжорство тоже не его, это кто-то другой, не Камило, уплетает за обе щеки всё, что приготовит tía Джульетта, а он просто скопировал) и быстро сматывается во двор.       Касита машет ему ставнями, она, кажется, понимает, что ему грустно, и Камило перед ней почему-то стыдно, как и перед mamita, и перед tía Джульеттой, которая недоумевает, что случилось с племянником, и перед hermanito Антонио, с которым он давно не играет и всегда находит причину убежать поскорее во двор или в город, где он затеряется в толпе, растворится в чужих красках, эмоциях и чувствах, оставив позади своё дурацкое тело, похожее на глиняного человечка.       Камило состоит из лоскутов, как цветастое одеяло abuelita, которое ей когда-то сшил abuelito, и из осколков, как витраж в церкви, где поженятся Мариано и Изабелла. Камило впитывает как губка, на нём оставляют след все, в кого он когда-то перевоплощался, они раскрашивают отпечатками ладоней его полотно, не оставляя места для того, чтобы сам Камило что-то нарисовал.       И это страшно.       Камило из смуглого становится серым, жёлтое пончо висит на нём как на швабре тряпка, волосы нерасчёсанные и похожи на колтун шерсти, под глазами мешки, веснушки похожи на оспу, и тревожится не только familia, а всё Энканто. Камило стыдно перед ними до слёз, но он не ест и спит плохо и сам не свой (ведь Камило без понятия, как выглядит свой и кто вообще такой Камило Мадригаль, место которого он словно занял и никто не заметил), что familia, в конце концов, не выдерживает и чуть ли не на руках тащит его в гостинную, где все уже собрались. Разговор получается тяжёлым, Камило не нравится отвечать на вопросы, он прячет глаза и чуть не плачет от отчаяния, не понимая, кто он, настоящий он и когда всё пошло наперекосяк. — Hijo, что же с тобой происходит? Почему ты ничего не говоришь нам? Мы же хотим помочь, — mamita чуть ли не плачет, ей на волосы падают дождевые капли, а papá гладит её по плечам и спине, с тревогой смотря на Камило. Abuelita складывает руки на животе и Камило неосознанно повторяет этот жест, сцепив пальцы рук. — Mamá, perdóname por favor, perdóname por el amor de Dios, — Камило всхлипывает, не сдержавшись, и кидается обнимать растерявшуюся mamita за шею, рыдая и всхлипывая, пытаясь проглотить солёный комок, но только плачет. Его обнимают, гладят по спине и голове, бормочут что-то успокаивающее, но Камило за рыданиями ничего не слышит, продолжая выть. — Простите меня все, я не хотел, я не знаю, кто я такой, я ничего не понимаю, я потерялся, не могу смотреть в зеркала, там не я, там кто-то другой, — слова пулемётной очередью вылетают из рта, Камило не может остановиться, крепче обнимая mamita. Она неожиданно отстраняется от него, взяв осунувшееся лицо в ладони, гладит по щекам большими пальцами, на них всё ещё капает мелкий дождик, но Камило не обращает на это внимания, как и mamita. — Hijo, ты самый лучший, мы все тебя очень любим. Не надо стыдиться, ты же знаешь, как мы с папой любим тебя. — И мы с дядей Августино, — добавляет тётя Джульетта, которая, оказывается, всё это время гладила его по волосам. — Вся семья Мадригаль любит тебя, mi chico. И ты всегда можешь подойти к любому из нас и рассказать, что тебя тревожит. — Семья для этого и нужна, чтобы помогать друг другу, Камило, — добавляет бабушка, поднявшись со своего места, и села рядом с mamita, спокойная и уверенная, как всегда, она касается его плеча и Камило, шмыгая, перестаёт плакать. Маmita целует его в нос, проведя прохладной белой ладонью в веснушках по лбу, убирая упавшие на лицо волосы. Tía тоже целует его, в макушку, а papá, поднявшись, до хруста костей обнимает, у Камило аж дыхание перехватило. — Всё будет хорошо, сынок. Ты такой же особенный и неповторимый, как и любой член семьи.       Что-то скребущее и колючее наконец перестаёт царапать Камило изнутри. Он дышит свободнее и наконец-то улыбается искренне, до ушей, как делал раньше. И теперь он уверен, что это его улыбка, не чужая, которую он когда-то скопировал.