Никакой Нарнии

Ты опоздала, Сьюзен. Ты снова опоздала. Сьюзен Певенси стоит над гробом своих братьев и сестры, а на заднем плане тихо падает первый снег. Сьюзен сжимает вспотевшие ладони, комкая в руках написанную речь, и чернила размазываются по бумаге жирными кляксами, превращаясь в застывшие островки. На нее смотрят глаза, сотни глаз бесконечных родственников, сливающихся в одну большую черно-серую тучу. Глаза прикованы к ней, ожидание плещется в них, грозя вылиться в нетерпеливый вздох толпы. В бесконечных фильмах о похоронах, что так часто Сьюзен смотрела с родителями, любящие дочери и сыновья произносили трогательные панегирики объемом не менее пяти страниц. И толпа ожидает от Сьюзен сейчас чего-то подобного – проникновенную речь убитой горем, но сохранившей достоинство дочери, вытащившей на свет божий бережно хранимые воспоминания о совместной покупке мороженого или поездке на велосипедах в уикенд вместе с любящими братьями и сестрой. Но Сьюзен молчит, пауза затягивается. В старых фильмах, где вдовы рыдают, приложив к глазам кружевные накрахмаленные платочки, слова сочувствия и утешения льются рекой, как из бочки с крепленым вином, пробку от которой с треском вытащили. Ее же речь застревает в горле комом, а пальцы нервно рвут край написанной шпаргалки. Она не может. Не может вытащить на всеобщее обозрение свои чувства. Не хочет изображать из себя несчастную, что готова часами слушать песни Натали Коул и плакать в одиночестве, не забывая при этом краситься и носить элегантные платья. Не будет играть роль убитой горем дочери. Потому что единственное, что она может и хочет сказать сейчас – это тихое «чудес не бывает, Аслан». Часы не повернутся в обратную сторону, море не выплеснется из картинной рамы, забрав с собой навстречу приключениям, двери шкафа не приведут в заколдованный лес с фавнами и дриадами. Нарнии нет, теперь она это точно знает. Нарнии просто нет.