распаленный

И страх взаправду, до пьянящего воспаленное сознание головокружения, отвратительно-подлинный, почти совершенный. Разжигает огонь услужливо подброшенными сухими дровишками, дразнит опасно взметнувшиеся язычки пламени — они в своем величии особенно красивы, затрудняются растопить маску озадаченности на лице Рангвиндра. Эмоции настоящие упрятаны в искусственной темноте — это не живые октябрьские рассветы между четвертым и пятым часом. Это не ночь, когда черпаешь прохладную воду ладонями, размазываешь по щекам, по бледным скулам привычно рассеянное отражение чертовки-луны. Страх, едва заметной поволокой подернутый — другое, Дилюк точно знает, вглядывается с испытывающей тревожностью, однако глаз для размеренного взгляда катастрофически не хватает — вот ведь проклятие. Надоедает тишина, быстрее прорастающая внутрь, а трепет словно специально предоставляет свободу действий частому подрагиванию. Задевает едва выступающие, обтянутые бледной кожей позвонки, вынуждает онемевшие конечности инстинктивно зашевелиться, а им ответом по-прежнему знакомо звенят металлические оковы. Лишние движения вызывали схожие с болевыми ощущения, уже очевидно заведомое было в этом — чувствовать вину, терять самоконтроль. Оказаться внезапно пойманным, веруя, будто произошедшее милостиво даровало ему незавершенное при свете дня спасение. — Очнулись, — поблизости ведомый голос, шаги, вспышка полусвета... С потрохами выдала подспудные, дымно тлеющие в глубине распахнутых глаз угли: зрачки предательски расширены, и это очередная мотивация избегать чужого всевидящего взгляда. Рангвиндр обжигается, ведь мерно дрожащее пламя всполыхнуло снова. Обжигается, однако руку не одергивает даже машинально — игра увлекла, а это лишь на радость чужому раскаленному безумию. Дотторе смотрит неотрывно, с жадностью до доказательств. Смотрит, словно на свое самое ценное достояние, улыбается издевательски долго... не одной из тех умело подобранных под ситуацию улыбок — настоящие намерения мужчины глубже, более в действиях. Он обходит заблаговременно переодетую в белое фигуру, продолжает рассматривать чертовски провокационно, вприщур. В действиях этих нет и капли надменности: лишь любопытство украдкой, гордость за приобретенный триумф. У Темного Рассвета волосы огненные и взъерошенные, притом все еще слабо стянуты резинкой — ничуть не замешкавшись, Дотторе снимает перчатку, затем вторую, тянется к ним пальцами. Скользит неспешно, с металлическим лукавством, да распускает. — Враг за спиной, должно быть, опасно, господин Дилюк, — молвил, сильнее путая курчавые локоны, от чего Рангвиндр, будучи уже на грани, зло выдохнул. Слова в голове — один сплошной вихрь, потому молчит, пытаясь воссоздать из обломков воспоминаний былую совершенную картинку. По сокрытому тканью бесформенной рубашки телу растекается холодок, когда фатуи, уж вволю насладившийся замешательством, позволяет себе отодвинуть красные волосы немного в сторону: пленник красив, противиться не способен, — и лелеемые сей мыслью пальцы касаются чужой (будто мраморной, раскрошить бы вдребезги сейчас!) шеи. — Однако мы увидимся, — сообщает наконец, одергивая руку, да уходит прочь с по-прежнему не похожей на остальные улыбкой. ... мы точно увидимся.