Внимание

***

— Но про Афган пиздеть, где мой батя под пулями... долг Интернациональный... в Дашти-Марго блять... — произнося эти слова Рома заметил насколько сильно зажался Антон, как забегали глазки, как затряслись ручки и вспотел лоб, он был готов поклясться что в этот момент сердечко маленького зверька вылетало из груди и он молился чтобы огромному хищнику не было слышно той какофонии которую издавало сердце под влиянием паники и того животного страха который медленно расползался, клеился ко всем частичкам нутра Антона. Интересная игра ждёт Рому. Очевидно, что каждый кого избивал Пятифан был в ужасе и молил о пощаде, но только не этот экземпляр. Стоя с гордо поднятой головой его трясущиеся руки выглядели нелепо, испарина на лбу не вызывала отвращения, а внутренняя мольба что вырывалась из скривлённых губ безмолвно и тихо совращала и привлекала, на что он надеется? На то, что Роман слеп? Или наоборот, это намёк? — Послушай… — он подходит, замечая как блондин отшатывается назад и нервно косится вбок, понимая что пора искать пути отхода — Я ведь не страшный совсем, вот, гляди! — «бабочка» исчезает в кармане куртки — Чего же ты тогда трясёшься, зайчик? — левой рукой перекрывает путь к желанной тропинке посреди леса, правой же, держит подбородок, заглядывая в голубые глаза, зрачок в которых пульсирует, наверняка стараясь не взорваться из-за быстрого пульса. Бяша молчит. Он знает что такое спокойствие крайне подозрительно для его друга. — Ромка, ты чё липнешь к нему? Пидор что ли? — Семён смеётся. Он заливается гадким бурлящим смехом, словно утопая в толще жира. — Будь я пидором мы все уже бы разглядывали задницу этого… как там тебя? — он бросает взглядом на Антона, от которого буквально на две секунды отвернулся, дабы встретиться взглядом с беременным кабаном*. Не прошло и десяти секунд как Рома ударяет по дереву сбивая надменную маску с лица блондина, добиваясь глаз наполненных слезами. — Как тебя зовут?! — густые брови на переносице, сморщенный нос и пар изо рта, что скорее похож на неосвобождённый сконцентрированный дым вынуждают сдаться. — … А-антон! — быстрая слеза сбегает из глаз на щёку явно отказываясь это видеть. Удивлённое лицо сменяет гримасу агрессии лишь на полсекунды, так быстро? Рома улыбается, пожалуй, настолько нежно он не улыбался даже собственной матери, но улыбка получается всё равно хищной, дикой, свирепой. Почему слёзы обычного неудачника не вызывают у него никаких ощущений, а эти… эти хочется слизывать? Хочется кусать щёки и шею, вылизывать уши… Брюнет не успевает дать себе ответы. Им движет животное желание, желание присвоить, увидеть кровь на аристократично белой коже. Горячий язык в секунду слизывает слезу, даже не отдаляясь, острые зубы кусают ухо, язык, почувствовав кровь, самостоятельно сворачивается в трубочку, по коже бегут мурашки, глаза покрывает страстная пелена. Его не волнует что Бяша уже наверняка придумал себе, что имя юноши вызвало у Ромы какое-то воспоминание, Семён сгорает от желания доказать ему свою силу, его волнует лишь небольшая капелька крови на ухе Антона, лишь его запуганный взгляд, его руки на груди которые наверняка из всей силы стараются оттолкнуть. — Тоша значит… ещё увидимся. — он повернулся к парням — Сём, я верю что ты сильный, пошли, видимо, этот трус просто случайно ударил тебя. — Случайно?! Да он намеренно вмаз… — хлюпающие слова словно пузыри выныривают из его рта. — Я сказал что трогать его смысла нет, захотим — изобью его, но не вы, он мой, вы его убьёте. А ты, что, сидеть хочешь? Я тебе пики точенные и тут организовать смогу. Двое идут первее, Рома поворачивается к пареньку что до сей поры испуганно дрожит прижимаясь к дереву, молча подмигивает ему и уходит вслед хулиганам. Что? Что это было… почему? Зачем? Кто он вообще?! Что..? Ухо Антона безумно жжёт, кровь кажется ещё не остановилась. Зачем он ему подмигнул? Зачем укусил? Ему… так, что ему нужно сделать первым делом? Аргх! Голова не варит, ухо пульсирует, слёзы убегают кривыми дорогами расчерчивая лицо полосами, замерзая и обжигая одновременно, превращая лицо Антона в некую плачущую марионетку. Не настолько много боли ему причинили сколько испугали. Скажете, это ведь просто задира, обыкновенный хулиган что даже и не навредил ему толком, но животный страх, ужас и желание просто подчинится, сохранять покорность и мечтать об устранении этого «простого» безобразника топили все эмоции, топили чувства изнутри. Антон правда даже плача, даже сидя на снегу, даже собираясь домой под тенями отвратительных костлявых ветвей всегда считал это место не таким, не в плане что ему оно просто не нравилось, а в плане, что тут было всё не так. Тут царствует холод, природа и страх. Под его ногами хрустит снег, что не тает под теплом тела, а после того как человек уходит, ямы от его шагов словно тесто липкими грудами наваливается латая дыры в безграничной ткани белого полотна, над его головой мерцают ветви склонённых, неестественно чёрных, точно смоль деревьев, колючие иголки веток, как костлявые руки, как сломанные хребты невпопад приклеенные к толстому, нечеловеческому телу, среди этого острого ужаса мерцает и тухлое, совершенно ненормальное солнце, Антон изредка поднимает голову взглянуть на него, но тут же возвращает свой взгляд обратно, под ноги и вовсе не из-за яркого света, а из-за того что светило неподвижно, уже подавно не обед, но солнце в этом треклятом лесу всё время прямо над головой, оно отслеживает каждое движение, ловит неловкие запинки, даже своим несвойственным для зимы тусклым светом оно заражает все небеса, облака на котором словно танцуют неясный человеческому взору танец, водят хоровод вокруг этой дыры в потолке. Его сильно смутил запах. Гнилая, разлагающаяся, мёртвая плоть. Ему знаком этот запах, он смог его почувствовать на похоронах бабушки, но запах этого места был другим. Бабуля просто выглядела спящей, запах был слегка заметен, а тут… ярко выраженный рвотный запах, словно рыбьи кишки растёрли по стенам в жаркий июльский день, отвратительная сладость, что явно лишняя в этой какофонии запахов, тяжёлый, топящий, усыпляющий, гадкий, эту мелодию смерти можно описывать бесконечно, она то пропадает, то забивает лёгкие до потери сознания. Антон часто теряет часы в раздумьях и сегодня не исключение, разумеется, так много времени ещё не прошло, но для пути из леса его было вполне достаточно. Сегодня отца дома снова нет, он уехал давно, наверняка уже и позабыл о семье. Оля понимает в каком положении находится, странные мысли её сильно нагружали в последнее время, она становится взрослее, её возраст не позволил хрупкой психике выдержать этих извечных скандалов и она погрузилась в затяжную депрессию с уклоном на шизотипичные отклонения, она с Кариной часто посещают городского психолога на которого чудом хватает денег. Сегодня он дома один, чувствует себя странно. Не то чтобы это был первый раз, даже не второй и не третий, но почему-то именно сегодня он понимал что в этом отсутствии домашних таится его клетка, казалось, что сейчас в холодном и неприятном лесу намного безопасней нежели в тёплом и уже обжитом, не таком чуждом доме. Он редко поднимает глаза по дороге домой, этот путь им исследован предельно качественно он уверен в своих шагах и вне зависимости от сезона он знает куда идёт, но вдруг врезается во что-то, хотя судя по его воспоминаниям сарай и дом приблизительно через десять шагов. В нос врезается уже знакомый табачный запах. Зрачки суживаются в ужасе, руки дрожат. Его сегодня убьют. — Ну чё, привет Антоша. — половина сигареты падает на снег, никто её тушить и не собирается — Я к тебе в дом незаконно врываться не собираюсь, но ты не забывай что могу. — он ухмыляется забрасывая свою руку на плечо Антона обнимая. Рома шагает напрямую к дому, понимая что Антон будет следовать за ним и дальше, не сможет противостоять, не посмеет. Остановившись у дверей и хищно улыбаясь он подталкивает интересного мальчика к двери, тот незамедлительно копошится в карманах на первый взгляд лёгкой куртки и спустя пару минут достаёт ключ, один единственный. Дверь со скрипом отворяется. Роман подходит, разыгрывает уж очень постановочную сценку как в тех чёрно-белых британских фильмах где джентльмен пропускает леди. Антон повинуется, ему страшно не просто оказать сопротивление, а даже думать об этом ему неприятно, сил не хватает. Рядом с этим человеком пропахшим вдоль и в поперёк дымом неизвестной табачной марки которая явно пародировала дефицитные Мальбро, ум затуманивается, когда он держит хоть какую-то дистанцию не так неприятно, наоборот, бьётся надежда на спасение, на бегство, только от чего? Проходя в дом попадаешь в прихожую с маленькой, неприятно броской тумбочкой для обуви над которой уже, казалось, годами висят куртки, кофты, халаты, обычно же они отправляются прямиком на тумбочку. Напрямую от двери находится лестница с чуланом, правее кухня, куда и отправляется Рома спустя пару секунд от того как разделся. — Ну что, хозяюшка, налей мне чаю какого-то! — садится гордо, закидывая ногу на ногу, локоть оставляет на столе. В металлический чайник с громким треском ударяется вода, спустя пару секунд он наполнен, поставив его на плиту, блондин несколько раз пытается зажечь конфорку на старой газовой плите. Не получилось трижды. Он слышит шаги за спиной. О нет… нет-нет-нет!.. Только не это! «Обычно, если мамочка заставляла папочку ждать он бил её!» Крик Оли стоял в ушах до сей поры, она рассказывала ему об этом после школы. Неужели и сейчас это повторится… Сзади тяжело дышит зверь. Антон сглатывает. Огромная рука обвивает тело в районе талии, вторая выдернула зажигалку из руки, прибавила газу и зажгла конфорку с первого раза, убавила газ и обвила тело рядом. Голова зверя опускается на плечи, носом выводит странные рисунки не обращая внимания на учащённый пульс. Облизывает, словно доставая связки, артерии, позвонки через кожу. Тело безвольно дрожит. Антона поднимают, с ним на руках отходят назад и усаживают на колени причём разворачивая. На него смотрят безумные глаза. Совершенно ненормальные, опьянённые. Зелёные искры витают словно плети из лиан, взгляд немного притуплён, он с любовью смотрит в лицо наверху. — Твоё тело совершенно. Ты идеален. Я хочу твои сладкие бёдра. Мне нравятся твои тонкие кисти, ярко выраженные локти и колена. Твой кадык так нервно дрожит. — руки поднимаются с бёдер на ладони из ладоней на плечи, на шею — Твоя шея создана для укусов. — … Чайник закипел. — он подорвался краем глаза заметив как взгляд хищника грустнеет, а ухмылка сползает, словно Антон таблетка, а Рома смертельно больной пациент. Зелёный чай с мёдом остывает на столе. Вряд ли его кто-то выпьет.