l'accident ou la chance?

      Салюты гремят вокруг. В праздничной суете не расслышать ни слова — только бесконечный грохот, сопровождающий расцветающие в небе вспышки, да тысячи голосов, сливающиеся в нестройный хор невнятных звуков.       Ной снова теряется здесь — отстал по глупости от Доминик. Как всегда, чёрт возьми: что-то в лавке неподалёку привлекло его — он и пошёл в том направлении, да по пути ещё куда-то засмотрелся. И вот теперь стрелка больших башенных часов уже стремится к двенадцати, а он и не знает, куда ему идти и что делать. Глядит в растерянности по сторонам, силясь выцепить глазами в толпе знакомые черты — тщетно. Слишком далеко он ушёл, чтобы найти Доми — свою, между прочим, невесту — где-нибудь поблизости.       Ной разочарованно вздыхает: похоже, тому, для чего он сюда и прибыл, не суждено осуществиться. Они приехали на эту ярмарку из своего провинциального имения, откуда выбрались впервые за несколько лет, лишь ради одной этой кажущейся уже такой нелепой традиции. Всё дело в том, что среди народа бытует поверье: тем парам, что поцелуются посреди этой центральной площади ровно в полночь на Новый год, обещано вечное счастье и взаимопонимание — они станут родственными душами, что идеально друг другу подходят и друг друга же дополняют. Эти узы, как говорят, крепче любых других, включая даже узы брака, — вот почему Ною с Доминик так хотелось сделать это. Но теперь роковая случайность нарушает все их планы — три минуты остаётся до назначенного времени, а Ной и не знает, в какую сторону ему направиться. Уже ни на какое чудо не надеется. «Видимо, не в этом году», — думает. Перспектива ждать ещё триста шестьдесят пять дней, впрочем, совсем его не прельщает.       Ещё одна минута проходит — Ной останавливается на месте, сжимая пальцы в кулаки. Злится — на самого себя, на дурацкое стечение обстоятельств… «Может, не судьба?» — предполагает. Надо ведь было ему потеряться здесь именно сегодня, именно сейчас! Да, ему казалось, что времени ещё предостаточно, но… Но не могло же это случиться просто так? Ною хочется верить, что всему этому существует хоть какое-то оправдание. Хочется обвинить в этом кого-то другого — например, как раз таки ту самую судьбу.       Задумывается о Доминик. Доминик… Единственная, кого он может в качестве своей возлюбленной представить. Его наречённая ещё с самого детства. Девушка умная, красивая, привлекательная. И… И что ещё? В эту минуту Ной вдруг ставит под сомнение все свои к ней чувства. Бесспорно, Доминик — чудесная. Доминик — прекрасная подруга, чуткая, добрая, весёлая. Рядом с Доминик ему спокойно. Доминик — стабильность, Доминик — та, что всегда подойдёт, обнимет и скажет, что всё будет хорошо. Доминик Ною приятна и привычна. Но… Что, если совсем не такой должна быть любовь?       До полуночи остаётся меньше минуты.       Оставив свои мысли, Ной обеспокоенно озирается по сторонам — больше отчаянно, нежели с надеждой. Фейерверки в очередной раз яркими всполохами расчерчивают небо. Какая-то сила вдруг заставляет его податься вперед и побежать. «Точно, там ещё была ель — большая, красивая», — отмечает он вдруг последний сохранившийся в его памяти ориентир, к которому и стремится, хотя и понимает, что времени почти нет.       Стремится — бежит, не разбирая дороги, ввиду чего на пути своём встречает вдруг препятствие: сталкивается неожиданно с… кем-то. Падает; поднимаясь, видит перед собой лишь обрамлённое тёмными прядями бледное лицо, на фоне которого сияют, переливаясь отсветами от фейерверка, синие-синие, прозрачные, точно два сапфира, глаза. Обладатель их усмехается; вместо того, чтобы отстраниться, — придвигается ближе, впившись руками в чёрную ткань его рубашки; длинные ногти даже через перчатки чуть царапают кожу, когда второй рукой он касается вдруг лица Ноя, который меж тем только и может, что непонимающе-ошеломлённо наблюдать за ним.       Часы бьют полночь.       Первый удар.       Второй — всего пара движений остаётся до неизбежного. Последний шанс отступить Ной упускает; говорит самому себе: «будь что будет», и сам, наверное, своей решимости удивляется.       На третий — губы незнакомца касаются его губ. На четвёртый и сам Ной отвечает на поцелуй — резко, стремительно, порывисто.       Пятый — руки его уже лежат на поразительно тонкой для юноши талии.       Шестой… Седьмой… Восьмой… Поглощённый необъяснимой страстью момента, Ной даже не замечает их. Тонет в его прикосновениях, его близости, в свежем — совсем не по-зимнему, впрочем, — аромате его парфюма: ультразур, морские ноты и что-то остро-цитрусовое в сочетании — в сочетании настолько совершенном и так удачно ему подходящем, что кажется, будто парфюмом этим пропитана сама его суть, а не только синий шёлк одежды и иссиня-чёрные волосы. И сам не понимает, что происходит и как так вообще вышло. Однако думать сейчас не может вообще — ни о чём-то другом, ни об этом.       На девятый удар разум, наконец, приобретает какую-никакую ясность. «Я, чёрт возьми, целую незнакомца в Новый год, в ту самую ночь, когда должен был целовать свою родственную душу… Свою невесту!» — проносится в мыслях. Десятый — осознание точно окатывает его ледяным дождём. На одиннадцатый он хочет отстраниться — отодвигается, пытаясь разорвать поцелуй, но тут же почему-то решает этого не делать, стоит ему вновь поймать на себе взгляд глаз-сапфиров. Медлит — так и пропускает двенадцатый удар, звук которого сливается со вновь сверкающими в вышине яркими искрами. Лишь после позволяет себе закончить.       — Ч-что это было? — отпрыгивает на шаг назад; изображает всем видом возмущение и недовольство. Изображает — а сам почти неосознанно замечает, что, пожалуй, даже рад, что таким образом всё обернулось.       — Меня зовут Ванитас. Ванитас Блусиэл, — удерживая его за руку, будто не желая упустить, невозмутимо заявляет его незнакомец. — И, судя по всему, я нашёл свою родственную душу.       — Ной Архивист… — в смятении отзывается тот, ещё не сумев облечь все остальные свои мысли в слова.       Очередная встреча взглядов. Ной смотрит почти тупо, смущённо, задумчиво. Ванитас — с вызовом, дерзко, уверенно.       — А ты симпатичный, — замечает.       — Ты хоть осознаёшь, что натворил? — вскрикивает Ной в ответ, окончательно осознавая случившееся.       — Дай угадаю… — Ванитас насмешливо щурится. — Украл поцелуй, что предназначался твоей невесте?       — Именно! — возмущение вскипает в душе Ноя.       — Ну извини, — кидает Ванитас как-то небрежно, беспечно. Неискренне — явно не чувствует себя виноватым. Добавляет, выждав пару секунд:       — И что, сожалеешь, что всё получилось так?       — Я… Уже не знаю… — признаётся тот, вздыхая и вновь чуть растерянно оглядываясь. Полнейший хаос творится в его мыслях и чувствах, и он уже сам не понимает, как это получилось и что теперь делать.       — Ладно, оставлю тебя, — И снова этот раздражающе-беззаботный тон!       Отпуская Ноя, Ванитас отдаляется; почти проходит мимо, но тут вдруг оборачивается и как бы между делом бросает едва слышно:        — Но если что, я живу в отеле «Grand-Paris hotêl», откуда съезжать в ближайшее время не планирую.       И исчезает так же внезапно, как появился, оставляя Ноя наедине с его беспорядочно бушующими эмоциями.       — Наконец-то я нашла тебя! — тут же слышится издалека знакомый голос, и Доминик, быстро сократив разделявшее её с Ноем расстояние, обнимает его — едва ли на шею не вешается.       — Жаль, — говорит, — уже поздно… — видно, едва не плачет, хотя и старается не показывать, что расстроена.       — Да… — вздыхает Ной. — Жаль…       Но того же, как бы ни старался, совсем не чувствует.       «Наверное… Всё должно было сложиться именно так», — делает для себя вывод, чуть примирившись, наконец, со случившимся.

***

      — Скажите, в каком номере поселился месье Блусиэл? — спрашивает на следующий день на рецепции «Grand-Paris»-отеля.       — Месье Ной Архивист? — работник расплывается в улыбке — почти такой же хитрой, как у того вчера. — Если это вы, то… Шестьдесят девятый номер. Он просил передать, что ожидает вас.       Почти бесконечным кажется коридор — Ной движется по нему так быстро, как только может, будто бы боится, что промедлением спугнёт ту решимость, благодаря которой оказался таки здесь.       — Я знал, что ты придёшь, — с усмешкой заявляет Ванитас, открывая дверь, стоит Ною только подойти к ней.       «Мне ещё придётся объяснить всё Доминик, — вспоминает тот, одновременно с тем переступая порог его номера. — Но… Но так в самом деле будет правильнее».       В конце концов… Пожалуй, это действительно судьба. По крайней мере, именно так Ною хочется думать, когда он снова чувствует на себе пронзительно-сапфировый взор, а в воздухе — небесную свежесть того аромата, который вновь источает его родственная душа.