Свет погасшего солнца

      Этой встречи он совершенно не ожидал, более того, был уверен, что больше не встретит этого человека в мирное время.       Словно небожитель, спустившийся в царство демонов, в своих ослепительно белых одеждах, второй молодой господин клана Лань вырисовывался фигурой чужеродной и неправильной на фоне серого мрака мёртвой горы, ставшей убежищем и домом для Старейшины тёмного пути. Вэй Усянь откровенно пялился на высокого молодого мужчину, остановившегося недалеко от него, и не мог поверить, что тот действительно решил снова прийти к нему, а не стал частью его галлюцинации в помутненном рассудке. Из оцепенения его вырвал тоненький детский голосок и дёрганье за руку:       — Сянь-гэгэ, Сянь-гэгэ, это же Богач-гэгэ? Он снова пришёл! — радостные возгласы малыша А-Юаня окончательно спустили Вэй Усяня с небес на землю.       Мужчина нахмурился и подумал: «Наверняка второй молодой господин Лань пришёл по какому-то делу. Не в его положении и характере праздно разгуливать в подобных местах, ища компанию в лице кого-то вроде меня».       Ну что ж, чем гадать о цели столь необъяснимого визита, стоит поприветствовать гостя, принять подобающим образом — насколько это возможно в условиях, которыми располагает Вэй Усянь — и напрямую спросить о причине. Вэй Усянь склонился к мальчику, настойчиво тянущего его к импровизированному входу в их небольшое поселение, — где возвышался дорогой друг, не переступая порога чужих владений, очевидно ожидая дозволения хозяина горы, — поднял малыша на руки и устремился вперёд.        Волнение, охватившее его сейчас, объяснить было сложно: сердце неожиданно затрепетало быстрее и потяжелело, кончики пальцев нервно подрагивали и стали неприятно холодными. Возможно, он боялся, что Лань Ванцзи принёс страшные новости, которые за собой принесут столько бед, которые он не сможет решить, находясь и без того в незавидном положении. За спиной Старейшина Илина слышал, как зашептались Вэни, не меньше взволнованные прибытием столь уважаемого человека.       Мужчина с ребенком лишь слегка склонил голову в приветственном жесте, когда подошел достаточно близко к Лань Ванцзи, чтобы можно было расслышать каждое слово. Он считал, что излишняя церемониальность сейчас все равно ни к чему.       — Рад видеть тебя, Ханьгуан-цзюнь. Но позволь узнать: что привело тебя ко мне?       Поприветствовав его по всем обязывающим традициям, Лань Ванцзи окинул Вэй Усяня внимательным изучающим взглядом, слегка нахмурил остроконечные брови, ломая прямой разлет и на выдохе произнёс:       — Возвращался с ночной охоты. Дорога лежала через Илин.       Вэй Усянь не нашелся, что тут сказать, опустил глаза и внутренне выдохнул с облегчением: Лань Ванцзи не стал вестником беды.       — Богач-гэгэ, ты побудешь с нами немного? — А-Юань, до этого молчавший, увидев возможность вмешаться в разговор взрослых, спас Вэй Усяня от неловкой паузы.       Лань Ванцзи — о, Вэй Усянь готов был поклясться — улыбнулся на мгновение уголочками губ, протянул руку и осторожно, почти невесомо, прикоснулся к голове ребёнка.       — Если Старейшина Илина позволит.       Вэй Усянь мотнул головой, прищурив серебристые глаза:       — Не зови меня так, пожалуйста, — улыбнулся он слегка натянуто и, мотнув головой, посмотрел в глаза Лань Ванцзи, — конечно, оставайся. Только не жди какого-то особо пышного приёма.       С этими словами он развернулся и пошёл в свою обитель, дернув подбородком, приглашая Лань Ванцзи следовать за ним. С их последней встречи прошло около двух месяцев, тогда второй молодой господин Лань сообщил ему о предстоящем торжестве в Башне Кои. Шицзе выходила замуж, и слухи о пышной свадьбе долетали даже до Илина. Вэй Усянь ходил в те дни со светлой, немного грустной улыбкой и представлял, что мог бы присутствовать на таком важном празднике для его семьи, если бы не… Не что? К нему подбегал А-Юань, просился поиграть, ворчала Вэнь Цин, подсчитывая потраченные деньги, предлагал выпить домашнее вино один из дядюшек, на его глазах улыбались члены семьи Вэнь, смотря на помогающего Вэнь Нина. Нет, он считал, что сейчас в его жизни складывается все как нужно, а все, что ни делается, — все к лучшему. И пусть он хотел, чтобы сейчас к нему, подобно Лань Ванцзи, приехали Цзян Чэн и Цзян Яньли, пусть даже своего муженька взяла бы, он понимал: в реальности те были обременены статусами, не допускающими столь бессмысленный визит. Он тихонько выдохнул, думая об этом, и вздрогнул, услышав приятный низкий голос чуть позади себя:       — Как ты живёшь, Вэй Ин?       Что он мог ответить? Что близится зима, а у них ни нормального жилья, ни достаточного количества запасов, чтобы прокормиться в холода, да что уж — даже тёплой одежды нет? Что многие из выживших не сильны здоровьем, а сил Вэнь Цин не хватит, чтобы заменить необходимые лекарства? Что он сам не может ночами спать спокойно от съедающих его разум кошмаров, где он видит прошедшие ужасы войны и возможно грядущие потери? Страхи усиливает тёмная ци, что пропитала каждый камушек на проклятой горе. Что он не может порой отличить реальность от искаженного подсознания, что он боится, что все его старания пойдут крахом, как только кланы придумают достойный повод ополчиться против него и осадить их, никому не мешающее поселение, или просто из-за того, что у него банально нет ресурсов на нормальную жизнь? Что ему ответить? Что ему тяжело под этим грузом ответственности, одиноко, страшно, но он должен быть сильным, чтобы Вэни верили в него и не страдали ещё больше? Но он ничего не может, он не может даже согреться без золотого ядра. Что он старается не вспоминать себя буквально пять лет назад, когда он еще, будучи подростком, мог бессовестно кичиться своими талантами перед Цзян Чэном? Мог дразнить непревзойденного младшего из Ланьских братьев, был ему ровней на правильной тропе, что сейчас он стал мрачным отпечатком своего подающего надежды прошлого.       — Всё хорошо. Все живы, у нас есть крыша над головой, и даже вода из речки вполне пригодна для быта, благодаря небольшому колдовству и кипению.       — Сянь-гэгэ заботится о бабуле и помогает чинить крыши дядюшкам.       Лань Ванцзи улыбнулся, но Вэй Усянь этого не видел, так как шёл чуть впереди.       — Чем ещё занимается Сянь-гэгэ, А-Юань? — Услышав такое обращение от Лань Ванцзи, Вэй Усянь обернулся через плечо, смешно приподнял брови, а после обратился к А-Юаню:       — Хочешь обо всём ему доложить?       А-Юань же, услышав, что старший гэгэ интересуется у него со всей серьёзностью, проигнорировал Вэй Усяня и с детской непосредственностью начал перечислять:       — Сянь-гэгэ пьёт вино с дядюшками, спорит с сестрицей Цин, допоздна не ложится спать и потом поздно просыпается, ещё рассказывает мне, как общаться с красивыми де-       — Ну всё-всё, хватит об этом. А-Юань, скоро ужин, а потом и спать.       Вовремя они подошли к Четвертому дядюшке, и Вэй Усянь передал ему на руки малыша А-Юаня, напоследок проведя ладонью по лохматым волосам мальчика.       — Пообщаешься с Богачом-гэгэ позже.       — Но он же только пришёл!       — Ну а я о чем? Ещё не уходит же.       Вэй Усянь заложил руки за спину, подошёл к Лань Ванцзи и продолжил путь рядом с ним:       — Что ж, Лань Чжань, не ожидал увидеть тебя ещё раз на моей горе. Расскажи ты мне, какие новости во внешнем мире? Как твои дела?       — Тебя правда волнует это или ты лишь стараешься поддержать вежливую беседу?       Вэй Ин напрягся. С одной стороны ему действительно интересно, чем сейчас живёт мир заклинателей, а с другой — он не хочет этого знать, чтобы не чувствовать себя ещё более подавленным. Однако разговоры о других людях помогают отвлечься от тяжких мыслей.       — Мне интересно, как твои дела, ты стал ещё более красивым с нашей последней встречи, — хитро улыбнулся он. Пусть не так ярко, как раньше, но все же искренне. Смущенный Лань Чжань вызывал в нем странное чувство радости и непонятной необъяснимой теплоты.       — Какой вздор, — тихо и даже неуверенно.       На самом деле рассказать что-то действительно захватывающее он не мог, но честно поведать о своих странствиях, об охотах, общении с разными людьми, о делах в Гусу Лань, обойдя стороной тему настроения заклинателей по поводу Старейшины Илина, — было в его силах. Вэй Усянь слушал каждое слово, заинтересованно кивал и вставлял пару фраз-комментариев по мере уместности.       Их беседа продолжилась и в пещере, в которой ночевал сам Вэй Ин. Они пили дешёвый чай из треснувших чарок, но никто не обращал внимания на скудную обстановку, ни в коем разе не подобающую образу светлого и благородного Ханьгуан-цзюня.       Когда в помещении воцарилась тишина, а ночь давно вступила в свои права, и второй молодой господин Лань, очевидно, нарушил свой режим сна, Вэй Усянь понял, что пропустил ужин, заговорившись.       — Я не предложил тебе поесть, не очень из меня гостеприимный хозяин.       — Нет нужды.       Снова повисла тишина, и тогда зашевелился уже Лань Ванцзи. Запустив одну руку в рукав и выудив оттуда внушительных размеров мешочек, — по брякнувшему звуку стало понятно, с чем именно, — он опустил его на середину стола, пододвинул пальцами к Вэй Ину.       — Возьми.       — Что это? — Он знал что это, но хотел получить объяснения. Деньги нужны ему сейчас, как воздух, однако, занимать у Лань Чжаня было для него как минимум неловко, как максимум — безнравственно.       — Я не могу помочь тебе открыто со всем необходимым, да и не знаю, что конкретно нужно вам в первую очередь. Возьми и потрать с умом, чтобы выжить, — тон его был прохладным, но упрямым и не терпящим отлагательств.       — Я... Я... Спасибо тебе, Лань Чжань, я верну тебе все, как только представится. — Он отодвинул кошелёк в сторону, ближе к себе. Чувство беспомощности затопило его, он опустил глаза, мгновенно растеряв всю свою оставшуюся наглость.       — Не стоит, тебе они сейчас нужнее.       Вэй Ин прикусил губу и отрывисто кивнул, мысленно пообещав себе записать куда-нибудь размер долга, чтобы тот не потерялся в его дырявой памяти.       Лань Ванцзи поднялся на ноги, склонился в почтительном поклоне и произнес:       — Уже поздно, я должен идти.       — Конечно. Правда, из-за меня А-Юань так и не смог с тобой пообщаться.       — Не беда. Передай ему, что я приду снова.       Вэй Ин вздрогнул, вскинулся и как-то совсем уж невежливо даже для себя выкрикнул:       — Снова?!       — Ты против?       — Нет… просто... — Он замолчал на секунду, стараясь подобрать правильные слова. — Разве для тебя это не в тягость?       И все равно ему показалось, что он выразился как-то не так. Лань Чжань же попытался поймать его взгляд, прежде чем тихо ответить:       — Всё, что касается тебя, не может быть в тягость.       Вэй Ин поджал губы и отвернулся, спрятав вспыхнувшие скулы. Не ведая смущения прежде, сейчас он оказался беспомощен перед столь открытой заботой.       Старейшина проводил его до тех самых импровизируемых ворот, поклонился, как подобает, и ещё долго вглядывался в спину уходящего. Сегодня весь день его чувства вели себя столь странно для привыкшего к пониманию себя человека, что он совсем не мог разобраться в природе волнения, охватившего его. Что-то кипело в нем, волновалось, и самое обидное, что хорошо развитая с детства интуиция равнодушно молчала, ничуть не помогая разобраться в себе. Одно было понятно ему: он будет ждать его появления снова.       Не потому, что он, скорее всего, вновь даст ему денег.       Но потому, что приятно поговорить с человеком, с которым вас связывает общее прошлое.       Особенно когда другие разошлись по своим дорогам.

***

      Вэй Ин снова удивляется, когда Лань Чжань приходит к нему всего лишь через две недели.       К его новому визиту Вэй Ин с Вэнь Цин распределили предыдущую финансовую поддержку на нужды семейства: они смогли купить достаточно лекарств и строительных материалов, чтобы укрепить и утеплить скромные постройки. Кроме того, им хватало на еду в течение этого времени. Общее настроение в селении заметно улучшилось. Даже сам Вэй Усянь казался слегка отдохнувшим, словно на одну проблему на его плечах стало меньше.       — Второй молодой господин Лань пришёл, — говорит Вэнь Цин Вэй Ину, когда тот сидит у себя в пещере с накинутым на плечи одеялом недалеко от маленького очага в окружении свечей и упорно вглядывается в собственные записи, явно задумавшись об очередном приспособлении, которое, возможно, помогло бы им грядущей зимой.       Вэй Усянь так глубоко задумался, что не сразу понял, о чем вообще говорит Вэнь Цин, и потому бездумно выпалил:       — Неважно, пусть уходит.       В следующее мгновение он ощутил слишком тяжёлый для хрупкой девушки подзатыльник и вдруг вспомнил — Вэнь Цин нельзя считать хрупкой девушкой, потому что она любому мужчине руку отгрызет и не подавится. А после до него дошло, что, скорее всего, он сказал какую-то глупость, даже не поняв этого.       — Ну что?       — Ты вообще слышал, что я сказала?       — Ну пришёл там кто-то, я-то что? К нам никто носа не кажет. Как этот человек вообще дошел по горе? Если это не какие-нибудь агрессивно настроенные заклинатели, не тревожь меня.       Вэнь Цин сложила руки на груди, вздернула подбородок, совершенно по-лисьему ухмыльнулась и наигранно-расстроенно сказала:       — В таком случае, я скажу Ханьгуан-цзюню, что ты слишком занят, чтобы уделить ему время.       И направилась к выходу.       Вэй Ин подорвался:       — Лань Чжань пришёл?       — Ага, я сразу тебе сказала.       Вэй Усянь больше слушать не стал и сам выбежал на улицу. Перед ним развернулась картина, подобная прекрасному сну: Лань Чжань сидел за одним из столов во дворе, А-Юань уютно устроился подле него, напротив сидела бабуля и что-то ему рассказывала. В один момент, второй молодой господин Лань приобнял мальчика за плечи, укрывая дорогим белым рукавом утепленной накидки.       — Ну и что ты застыл, как одеревеневший мертвец? — в плечо пришёлся неслабый толчок. — Иди хоть поздоровайся.       Он опять ощутил то странное чувство где-то в животе, где-то, где у заклинателей находится золотое ядро. Что-то очень тёплое, немного напоминающее светлую энергию, но вместе с этим и совсем нечто иное.       Он подошёл не спеша, сцепив пальцы за спиной.       — Здравствуй, Лань Чжань.       Этот прекрасный Нефрит, заслышав смеющийся голос, сразу переключил свое внимание на него.       — Вэй Ин.       — Да, это я. — Он улыбнулся, сел рядом с А-Юанем и, подперев рукой щеку, повернулся к Лань Чжаню.       Вэнь Цин села напротив, возле бабули, переглянулась с ней и странно прищурилась, пробежавшись глазами сначала по их тёмному спасителю, а после и по его покровителю.       — О чем вы говорили? — поинтересовался Вэй Ин, потрепав А-Юаня по голове.       — Бабуля рассказала, что ты нашёл способ, как утеплить дома. Стало комфортнее жить.       Вэй Ин беззаботно пожал плечами.       — Это ещё ничего, когда придёт зима сразу станет понятно, насколько условия стали лучше. Сухие крыши, тепло очага в домах, непродуваемые стены…       — Господин Лань, — обратилась к нему бабуля, и вдруг Вэй Ин почувствовал какой- то подвох. — Господин Вэй делает все для нас, но совершенно не заботится о себе. Как мы ни переубеждали его хотя бы запастись тёплым одеялом, тот лишь отмахивается, а чтобы озаботиться и о своей обители, речи вообще пресекает. Может, у вас получится переубедить его.       Вэй Ин издал нечто похожее на истерический смех и парировал:       — Бабуля, в самом деле, что мне сделается? Я — молодой здоровый мужчина, и какой-то холод для меня — не помеха, хахах…       — Вэй Ин, — Лань Чжань лишь обратился к нему, но, увидев строгий взгляд, Вэй Усянь не решился сказать что-нибудь ещё. Он лишь тяжело выдохнул, затем обворожительно улыбнулся и заверил:       — Со мной все хорошо. Правда.       Ну не мог же он сказать Лань Чжаню, что мёрзнет ночами, и из-за этого не тушит очаг, а тонкое заплатанное одеяло и подстилка совершенно не способствуют тёплому и комфортному сну. И по этой же причине он вынужден отсылать А-Юаня к бабуле и дядюшкам с тетушками, если тот просится поспать рядом с ним. Ребёнку на жёстком камне точно делать нечего.       За последнее время Вэй Ин спал не очень хорошо и не очень много, но приход Лань Чжаня поднял ему настроение. Дорогой друг пробыл с ним до позднего вечера, разделил ужин с семьёй Вэнь, и получилось так, что выпившего подогретого вина Вэй Усяня сморило рано. Он не застал, как уходил Лань Ванцзи, не помнил, как оказался в своей пещере, но снилось ему что-то спокойное, родное, тёплое, любимое — похожее на дом. Под утро он обнаружил мягкую белую накидку, насквозь пропахшую Лань Чжанем, дымом осеннего костра и елью. Вэй Ин подумал, прочие запахи помимо сандалового дерева остались от его странствий и пребывания на горе Луаньцзан. В мгновение он отпрянул от воротника, которым дышал на протяжении нескольких минут, с тех пор как проснулся. Сердце забилось испуганной бабочкой, жар бросился в лицо. Он облизнул пересохшие губы и мотнул головой: «Что же со мной творится?»       Позже он и Вэнь Цин вновь решали, как распорядиться подаренными деньгами. В этот раз Лань Чжань подал их в руки женщине, рассчитывая на её благоразумие и трезвый ум. Белую накидку с узором облаков Вэй Усянь набрасывал только на плечи, не надевая полностью, не считая своей вещью, кроме того, носил её лишь в пещере, боясь сильно запачкать на улице. И спал закутанный в чужую одежду теперь постоянно, удивляясь тому, что часть кошмаров его оставила.

***

      Спустя ещё пару таких визитов Вэй Усянь заметил некую закономерность, с которой приходил к нему на гору Лань Чжань, и стал готовиться к его приходу заранее. Из наблюдений Старейшина сделал вывод, что тот приходит на первой неделе месяца и на последней, дни выбирает более подходящие для отлучки, так что точной даты последующего прихода Вэй Ин не знал, как и сам Лань Ванцзи.       Как-то после очередного из уже множества визитов Лань Чжаня, Вэй Ин ходил с отстраненным в своей необычной задумчивости лицом. Тогда-то Вэнь Цин, решив что на душе у того неспокойно, решила расспросить о столь необычном поведении.       — Что с тобой?       Вэй Усянь, обратив свое внимание на неё, не понял, что конкретно её интересует:       — А что со мной?       — После встреч с ним ты всегда такой задумчивый. — Она промолчала, не решаясь озвучить одну догадку, но в скором времени все-таки произнесла: — Ты с ним так дружен и ласков из-за денег? Тебя совесть мучает?       Старейшина так и замер:       — В смысле из-за денег?       Вэнь Цин продолжала:       — Ну а как ещё объяснить твоё поведение?       Вэй Усянь вздохнул, почесав в затылке, произнёс неуверенно и тихо:       — На самом деле проблема не в деньгах, но совесть меня действительно мучает.       Вэнь Цин вскинула брови, и Вэй Ин сказал:       — Дело в том, что сейчас я испытываю к нему очень тёплые чувства, не только благодарность, но что-то ещё, что объяснить мне не удается, но… Понимаешь, я столько наговорил ему в прошлом, столько плохих слов… А он вот как. Один не оставил меня. Я всегда считал, что отвратителен ему, а теперь мне кажется, словно я обманул сам себя. Это трудно.       Вэнь Цин устало выдохнула и потерла точку между бровей, это выглядело так, словно слушать Вэй Усяня было ей тяжело. Старейшина в своей едва ли не по-детски наивной слепоте не мог разобраться в своих чувствах и увидеть истинного отношения молодого господина Лань, хотя для остальных это было так же очевидно, как смена дня и ночи. Однако, несмотря на переживания и волнения Вэй Усяня, Вэнь Цин не решалась даже намекать на возможную причину этих дум, считая, что мужчина сам должен прийти к осознанию и принять это. Вместо этого она решила помочь хотя бы советом и натолкнуть его на разговор:       — Ты мог бы поговорить с ним об этом. Извиниться, если сожалеешь. Я уверена, он выслушает тебя и простит. Ты сам не заметишь, как часть переживаний оставит тебя.       Вэй Ин нахмурился. Не то чтобы он не хотел извиняться перед Лань Чжанем, напротив, тёмный заклинатель ещё в подростковом возрасте был из тех людей, кто готов был нести ответственность за свои слова и принять собственную неправоту. Но перспектива заговорить с Лань Чжанем о чем-то личном неожиданно отозвалась в нем каким-то отрицанием, протестом. Будто и не должен тот знать о его волнении, будто для него это будет только лишней информацией. Будто он между фраз расслышит нечто скрытое, непозволительное для чужого восприятия, нечто такое, что Вэй Ин сам себе боится сказать.       О природе этого незнакомого ощущения Старейшина умолчал и только вполголоса произнёс:       — Мне страшно.       Вэнь Цин вскинула недоуменно брови:       — Страшно? И что же тебя пугает?       Вэй Усянь пожал плечами:       — Не знаю. — Он недолго помолчал. — Я боюсь того, что он придёт снова, и вместе с этим, если он решит больше не приходить.… От этого мне ещё страшнее.       Вэнь Цин положила ему руку на плечо, посмотрела в отрешенные в тяжких думах глаза и повторила:       — Ты должен поговорить с ним об этом.       — Но как? Это же будет выглядеть, словно я боюсь лишиться его денежного покровительства.       Девушка легонько улыбнулась и произнесла, отворачиваясь:       — А ты поговори так, чтобы он понял все правильно.       И направилась к выходу из пещеры, оставляя последнее слово за собой, а Вэй Ина — во власти своих мыслей.

***

      Следующий визит состоялся непривычно через три, а не две недели, как до этого. Это настолько выбило Вэй Ина из колеи, что он не сразу осознал, как сильно обрадовался, заметив приближающуюся фигуру в белом на горизонте. Находясь во дворе с дядюшками, Старейшина не понял, что весьма грубо оставил их и быстрым дергано-неприличным шагом пошёл навстречу гостю. Не заметил он и белой накидки на собственных плечах, потому что зима, уже давно вступившая в свои владения, не дала ему иной возможности отогреться на улице.       — Лань Чжань! — такой тон вернул его в юношеские годы, когда он точно так же звал второго молодого господина Лань. Только тогда он его игнорировал, а сейчас молодой мужчина поклонился ему, и его губы едва-едва изогнулись в улыбке.       Сердце Вэй Ина ускорилось, и он, не медля, позвал гостя к себе в обитель.       В этот визит Лань Чжань наложил на дома укрепляющие печати, чтобы на случай ветров и бурь, те были в безопасности.       Они снова пили этот дешёвый чай Вэй Ина, вели праздные разговоры о политике, о холодах и об охоте Лань Чжаня. Вэй Усянь смеялся громко, заразительно и так красиво, что Лань Чжань ни на секунду не мог отвести взгляд, все всматривался в широкую почти детскую улыбку. Лишь спустя долгое время Вэй Усянь вдруг замолчал и опустил голову. Сразу стали видны заострившиеся черты лица, покрасневшие от усталости и холода уголки глаз, потрескавшиеся губы и бледность. На двадцать третьем году жизни Вэй Ин нёс слишком тяжёлую ношу, слишком большую ответственность. Он был так молод, так талантлив, и, казалось, будто он достиг в своей совсем недолгой жизни уже всего, — всего того, до чего многие люди, и в два, и в три, и в четыре раза его старше, не доходят сразу. Прекрасный заклинатель. Лань Чжань обеспокоенно водил глазами по его облику: все такой же красивый, такой же притягательный, но… такой несчастный.       — Вэй Ин?       Молодой мужчина помолчал, а потом голосом, граничащим с шёпотом, начал:       — Знаешь, Ханьгуан-цзюнь, Вэнь Цин сказала, что мне стоит поговорить о своих переживаниях, — выдохнул он и посмотрел в сторону. — Я так рад, когда ты приходишь, ты не представляешь, как моё сердце, словно обретает новые силы, когда чувствует тебя. Как мне приятно слушать твой вкрадчивый голос, лишённый отвращения к моим нынешним ценностям и методам.       Лань Чжань открыл рот, намереваясь что-то сказать, но Вэй Ин его перебил:       — Нет, постой, иначе я не смогу закончить. — Он продолжил, слегка нахмурившись: — Я знаю, что ты против тёмного пути, но просто поверь мне, это мой единственный вариант. Так люди не будут соваться ко мне. Лучше внушать страх. Но ты… Все те, кто был со мной в прошлой жизни, орден Цзян… моя семья, мои брат и сестра… Шицзе ведь ждёт ребёнка, так прекрасно, но мне так больно... — Он приложил ладонь ко лбу, а Лань Чжань, вопреки всем приличиям и правилам своего клана, пересел к нему ближе и взял своей тёплой ладонью его, похолодевшую, как у мертвецов, которых он поднимает раз от раза. Вэй Усянь вздрогнул и посмотрел в светлые, как утреннее солнце, глаза и отвёл свои вниз. — Я бы хотел быть рядом с ней, видеть, как растёт её семья, как она становится матерью. Доброй и ласковой. В конце концов, я хочу посмотреть, во что она смогла превратить этого Павлина! — Он улыбнулся. — Хочу помогать Цзян Чэну, оберегать его от всех, хочу, чтобы и он нашёл свое счастье. — Старейшина прикусил губу. — Но теперь это невозможно, и я не смог бы вернуться к прошлой жизни, даже будь это возможно в моем нынешнем положении. Поэтому, Лань Чжань, ты —единственный кусочек моего счастья прошлой жизни. Пожалуйста, прости за все плохие слова, которые я говорил, за поддразнивания, за то, что веду себя порой как идиот. Просто, пожалуйста, не оставляй меня.       Он поднял наконец глаза и оказался так близко к лицу Второго Нефрита, что мог сосчитать каждую ресничку, разглядеть каждый лучик его солнечной радужки.       — Лань Чжань…       Лань Ванцзи провел свободной рукой по его лицу, заправляя выбившуюся прядь:       — Вэй Ин, ты потрясающий человек, у тебя огромное сердце, в котором каждому ты отыщешь место. Я всегда буду рядом с тобой, если только ты не захочешь обратного. Но даже в таком случае я приму твою сторону, издалека. Только помни об этом. Прошу тебя, только оставайся собой, пусть ты работаешь с тёмной ци — не потеряйся в этой тьме.       Вэй Ин сглотнул ком, вставший поперёк горла, вздохнул и всмотрелся в лицо напротив, ощутил, как сердце набирает скорость. Словно заново испытывая на себе уже подзабытый полет на мече, у него перехватывало дух. Он вскинул руку, схватил Лань Чжаня за плечо, смяв белые одежды, и смотрел-смотрел-смотрел, пытался найти подсказку в чужих глазах, но те молчали, мягко, словно ожидая чего-то. Губы пересохли. Он хотел обнять его, не отпускать, хотел… Хотел.       — Я… Никогда не прогоню тебя. Не оттолкну… Иначе пусть меня сожрут демоны, — голос дрогнул в конце и сбился на шёпот.       Он немного сократил расстояние и почувствовал, как вздохнул и замер Лань Чжань, как сжал его ладонь крепче. Вэй Ин и сам непроизвольно усилил хватку на чужом плече, боясь, что тот уйдёт, исчезнет, тоже останется там — во внешнем мире.       — Позволь, прошу… — шёпот тихий, отчаянный, голова закружилась так, как не кружилась ни от одного вина. Он сам не понимал, что хочет сделать, но губы жгло, будто от сычуанского перца, зубы сжимались, чтобы не дать слабину, не сломать доверие. Но тут, словно крыша над головой в дождливый день, тёплая ладонь снова прикоснулась к его лицу, легла, и большой палец робко погладил щеку. Вэй Ин выдохнул и накрыл чужие губы своими, дурея от себя: как далеко зашли его бесстыдства. Он прижимался сильнее, но прихватывал губы осторожно. Рука Лань Чжаня скользнула ему на шею, пальцы обвели ухо, погладили так ласково и притянули ближе. Его, — Старейшины Илина, — драгоценный Нефрит приоткрыл свои уста, позволяя. Мягко встретились языки. Так волнующе, что румянец перешел уже на шею. Вэй Ин улыбнулся мыслям в поцелуй: вот он великий и ужасный Старейшина Илина, герой войны и отступник морали, целуется упоенно со Вторым Нефритом самого благонравного и чистого ордена. Лань Цижэнь был бы повержен такой новостью и неделю харкал бы дурной кровью. Вэй Ин ласкает чужие губы, обводит языком и смущается, — а думал, его стыда слишком мало для этого.       Они мягко отстранились друг от друга, когда снаружи послышался смех А-Юаня и крики Вэнь Цин. Малыш подбежал к нему и принялся рассказывать о своих детских достижениях с бабулей, а следом забежавшая, раскрасневшаяся Вэнь Цин, неожиданно милая в своей суровости. Девушка все поняла, только взглянув на притихшего Лань Чжаня и Вэй Ина, улыбающегося светло и искренне во все зубы, наверное, совсем как раньше, еще до момента их знакомства.       Девушка и сама улыбнулась и подумала, что наконец-то и он почувствовал, вспомнил те нежность и покой, которых достоин больше всех.

***

      Очередной визит был уже тогда, когда на горе тонким слоем лёг снег, когда деньги Лань Чжаня пошли на тёплую одежду и еду, когда сам Вэй Ин вышел к нему в тёплой накидке на чёрном собачьем меху, подаренной ему одним человеком в Илине, когда он помог с одержимой лошадью. И был он так красив, так статен, а Лань Чжань смотрел на него, кланялся привычно и вспоминал тепло его рук и мягкость губ. Лань Чжань смущался своих мыслей, отводил глаза. Смотрел на преобразившийся посёлок. Белый, он смотрелся почти радостно на фоне вечного зарева и туч Луаньцзан. Не ассоциировался со смертью, похоронным цветом, а был светом. И сам Вэй Ин будто светился изнутри, как фонарь на празднике середины осени.       Его пещера тоже изменилась: широкий камень, служивший не то подстилкой, не то все-таки кроватью сейчас выглядел удивительно уютным ложем. Конечно, не таким, какие привык видеть Второй Нефрит в своей жизни: аккуратно застеленные, во многом аскетичные. Здесь же были меха и одеяла, мягкие, даже на вид тёплые. Откуда они появились, Лань Чжань не знал, но подумал, что с этим ему наверняка помогла бабуля с золотыми руками. Умевшая заново латать здоровье людям, лечить страшные, часто смертельные, раны, неудивительно, что она была способна справиться с такой ерундой, как работа с тканью и пухом.       Стало больше свечей, теперь в пещере было светло. Сам же вход был отделан как павильончик, чтобы ветры не задували.       Вэй Ин улыбался, когда гость рассматривал его обитель.       — Я противился, как мог, но Вэнь Цин сказала, что это мне к новому году.       — Теперь ты не замёрзнешь.       Вэй Ин вздрогнул и прикусил губу, напрягшись. В любом случае ничего не поделаешь.       Всё начиналось как всегда: чай, разговоры, обмен новостями, потом прибежал А-Юань, и они с Лань Чжанем целый день о чем-то говорили, сидя на тёплой постели. А-Юань все показывал ему игрушки, а Вэй Ин смотрел и вдруг подумал, что нашёл то, что помогло ему заполнить пустоту, то, что искал так долго и отчаянно.       Ближе к вечеру А-Юаня забрала бабуля, и они, поговорив ещё немного, услышали странный шум на улице — семейство Вэнь всполошилось. Вэй Усянь поднялся с ложа и вышел из пещеры и понял всё без лишних объяснений. Начиналась сильная буря. Столь редкое явление на этой горе, но от того лишь более сильное. Вэй Ин следил глазами за тем, чтобы его подопечные успели спрятаться по своим жилищам, и только когда Вэнь Цин кивнула ему, Вэй Ин вернулся, сам прячась от снега и ветра.       — Тебе придётся остаться на ночь, Лань Чжань, — сказал он, подходя к Второму Нефриту.       — Дядя и брат будут волноваться, если меня не будет долго.       — Ханьгуан-цзюнь, если ты отправишься в такую погоду с горы или полетишь на мече, волноваться буду я!       Лань Чжань распахнул свои невообразимые глаза, мочки его ушей очаровательно порозовели.       — У нас как раз ещё осталось немного чая.       Лань Чжань посмотрел в сторону выхода, потом на Вэй Ина и сдержанно кивнул.       Чай, впрочем, закончился после пары чарок, и Вэй Усянь, провозившись со своими исследованиями, вскоре снова вернулся к гостю, погрузившемуся в неглубокую медитацию.       Лань Чжань сразу же открыл глаза и посмотрел на мужчину рядом, — тот лукаво обнажил зубы в улыбке и положил голову на плечо тому, притерся, ласкаясь, как кот, и тихо начал:       — Знаешь, Лань Чжань, ты важнее любого исследования, желаннее любого блага, ты… Невероятный.       Он нашёл его руку, сплел их пальцы и, несмотря на то, что тему с прошлым поцелуем они больше не поднимали, Вэй Ин захотел рискнуть ещё раз. Потому что чувствовал, что эта зима станет для него особенной.       Он не знал, почему.       Вэй Ин поднял голову, неторопливо прикоснулся к его губам, посмелее чем в прошлый раз, уверенный, что ему позволят, и сразу пустил в ход язык. Поцелуй набирал силу, распалял тёмного заклинателя. Он напирал мягко, но под его давлением Лань Чжань лёг на спину. Руки его, сильные, красивые, скользнули по плечам Вэй Ина, неуверенно вплелись в волосы. Старейшина Илина отстранился, опираясь двумя руками по обеим сторонам головы Лань Чжаня и выдохнул — нежный румянец на щеках, чёрный шёлк волос с контрастной белой лентой, блестящие влажные губы.       — Лань Чжань… — получилось почти жалобно. Его обхватили за лицо и поцеловали подбородок, нос и прижались к губам. Вэй Ин издал стон на выдохе и припал к чужому рту, целуя глубоко, страстно, мокро, чувствуя дурманящий аромат сандала.       Он спустился на шею, прикусил аккуратную линию челюсти, острый подбородок и прислушался к потяжелевшему дыханию. Лань Чжань — его нежный Нефрит. Вэй Ин не торопился, не вгрызался зверем в кожу, прикасался едва-едва, дышал горячо, обжигая тонкую, но сильную шею, чувствовал, как все его естество охватывает жаром и слишком быстро пришедшим возбуждением. Вэй Ин снова отстранился, посмотрел на Лань Чжаня под собой, встретился с его глазами, провел рукой по лицу, не веря, что этот человек сейчас здесь, с ним, на его кровати, такой открытый, смущенный, от прежней отрешенности не осталось ничего. Вэй Ин любовался, и глаза его, серебряные и чистые, как звезды, темнели свинцовыми тучами, вспыхивали юньмэнскими молниями в глубине зрачков. Горячее сердце гнало кровь, как после отчаянной изнуряющей тренировки из его юности. Он смотрел и видел, как вздымается чужая грудь в белых шелках, смотрел и понимал, что желанен тоже, что его огонь такой же, как буря чувств, одолевающая вечно скрытого Лань Чжаня.       За пределами его обители, которая сейчас стала столь дорогим местом — домом, завывала страдающим призраком буря в опустившейся ночи, но он был не один в холодном мраке лишь со своим одиночеством, тут было тепло, светло и…       Он был с ним. Рядом, что ближе и нельзя уже.       — Вэй Ин… — голос Лань Чжаня привлёк его, тихий, мягкий, совсем не такой, какой обычно, когда тот разговаривал с братом или главами других орденов.       Вэй Усянь опустил глаза на чужой дорогой пояс, развязал его и откинул полы верхних одеяний, почти сразу добираясь до средних и повторяя с ними тоже самое. Сколько ходило сплетен по миру о разврате Старейшины Илина: и что он собрал гаремы девственниц, и что совращает заклинателей для своей выгоды, и что он приспешник демонов похоти. Но Вэй Ин в своей жизни с девушками только за руку держался, одаривал подарками да пел безобидные слова симпатии. А целовался до Лань Чжаня лишь единожды, с загадочным поклонником. И только сейчас он понимал, что никогда и не нуждался в чем-то большем, чем в любви Второго Нефрита клана Лань, жаждал растопить его лёд ещё с юношества, за ленту дёргал, дразнился лишь бы почувствовать его внимание, обратить к себе лучистые глаза, был вызывающим и наглым. Бесстыжий первый ученик ордена Юньмэн Цзян просто влюбился в самое светлое и возвышенное, что встречал. И вот он с ним, под ним.       Вэй Ин стащил с себя верхнюю накидку, отбросил куда-то в сторону. Красивая тень на стене подрагивала от огоньков свечей. Тонкое марево от контраста тепла и внешнего холода окружило их, создало чувство защиты, как печати наложенные Лань Чжанем на дома. Кожа окрашивалась в золотистый оттенок, казалась загорелой на жарком летнем солнце.       Мужчина опустился вниз, прижался губами к ключицам, рука пробралась под нижнюю сорочку, накрыла живое сердце — он не верил в реальность происходящего, не верил в жар чужого тела. Вэй Ин расправился с нехитрыми завязками, обнажил крепкую грудь и припал к ней ухом, слушая стук, гладил второй рукой по бокам, ласкал ненавязчиво плоский живот и чувствовал, как его самого гладят по волосам и перебирают пальцами. Но вдруг стало страшно, осознание собственных чувств застилало разум, желание чуть не столкнуло его в пропасть. Вэй Ин поцеловал его напротив трепещущего сердца, провел носом вверх, вдыхая аромат бархатистой кожи, обеими руками обнял за удивительно тонкую талию и устроился удобнее меж разведенных коленей.       Губы вобрали в рот прохладную мочку, посасывая и слегка прикусывая зубами. Лань Чжань под ним издал тихий стон, сжал его ногами сильнее и потянулся к его поясу, но Вэй Ин мягко перехватил его руки и, чередуя слова с мелкими поцелуями, неожиданно серьёзно спросил:       — Что я должен сейчас сделать, чтобы ты ни о чём не жалел? — Он прикрыл глаза, боясь услышать снова строгий холодный тон, но не мог эгоистично пойти на поводу у собственного тела, он должен убедиться, что Лань Чжань понимает, чем все может закончиться. — Я ещё могу отступить, если у тебя есть какой-нибудь принцип, если ваши правила…       — Вэй Ин. — Его лицо взяли в ладони и также серьёзно сказали полушепотом: — Сколько бы правил я не нарушил за сегодняшнюю ночь, они не стоят и тени тех чувств, что я испытываю к тебе с нашей первой встречи.       Вэй Ин улыбнулся нежно и по-доброму, совершенно по-родному. Его глаза наполнились теплом, мужчина согнул руки в локтях и лёг своей грудью на чужую, чтобы быть ближе, горячо поцеловал его. Когда губы занемели, а чужие руки на спине скомкали одежду, обнажая нетерпение, Вэй Ин отстранился, развязал свой пояс, сбрасывая среднюю одежду и следом стянул через голову нижнюю рубаху, не желая возиться с завязками. Волосы, длинные, густые, мягкой волной спадали с плеч, он откидывал их на одно плечо, пока ласкал чужое тело и гладил сильные ноги. Рука Лань Чжаня прошлась по его груди, обвела выжженное на груди солнце, он потянулся губами к загрубевшему шраму — ещё одно напоминание о бескорыстности сердца. Вэй Ин, ощутив горячий рот на себе, выдохнул, вплел пальцы в чужие волосы, прижимая ближе. Руками обвел широко спину, стягивая часть ненужной сейчас одежды.       Объятия были горячие: близко, беспрепятственно, столь интимно и жарко — уже никто не помнил о холоде снаружи. Кожа блестела от пота в свете огоньков свечей, Вэй Ин мягким языком ласкал соски, щекотал нефритовую кожу длинной чёлкой и смотрел сквозь волосы на лицо своей Души. Пальцы пробежались по прессу, находя созвездия родинок — такая человеческая особенность, доказывающая, что Лань Чжань всего лишь молодой человек на границе возрастов между юношей и мужчиной. Никакое он не божество и не волшебное создание, и, пусть Вэй Ин его видел таким — неземным, — он тоже человек. Со своими чувствами, умеющий переживать, страдать, радоваться и любить. От понимания этой простой истины у Вэй Ина спирало дыхание и хотелось подарить Лань Чжаню все, преподнести мир к его ногам, но он не мог, он не был ему достойной партией, никогда они не смогут наслаждаться любовью полноценно. Между ними огромная пропасть обстоятельств, долга и семьи.        Вэй Ин опустился ниже, язык и губы беззастенчиво, упоенно, с жадностью вылизывали низ живота Лань Чжаня, у самой кромки белоснежных штанов, не скрывающих чужого желания, когда наконец те были отброшены за ненадобностью. Он прикоснулся губами к возбужденной плоти, почувствовал жар от прилившей крови, водил губами и языком, не стесняясь ни того, что делает, ни того, сколько его слюны смешивается с пряной горьковатой смазкой.       Вобрав головку, он постарался опуститься ниже, хотел взять глубже, вспоминал все свои весенние книжки и мысленно хвалил себя любознательность, когда решил узнать, как же ласкаются мужчины. Он не мог взять глубоко, потому что — о, небожители — его Лань Чжань, милый любимый нефрит, был одарен природой везде: от кончиков волос до мизинцев на ногах. Насколько же эти Лани породистые, что такие совершенные, красивые и идеальные. Вэй Ин слушал приглушённые стоны, чувствовал напряжение в чужих ногах, двигал рукой исходя лишь из опыта с самим собой, прислушивался к каждой реакции.       Когда тонкие музыкальные пальцы сжали его волосы на затылке, надавливая на голову, он рискнул поднять взгляд вверх, ощутил, как плоть во рту запульсировала, и увидел откинутую голову, услышал, как голос, несдерживаемый, теперь зовёт:       — Вэй Ин. Вэй…       Мужчина ухмыльнулся своим мыслям, отстранился и ощутимо сжал основание, тут же встречаясь с удивленными глазами. Наклонился, поцеловал того в щеку и прошептал:       — Потерпи немного, Лань Чжань, я ещё не успел достаточно насладиться тобой.        Он осмотрелся по сторонам, надеясь, что Вэнь Цин оставила ему какую-нибудь склянку с мазью хоть от чего-нибудь, и улыбнулся, мысленно благодаря прозорливую девушку, когда заметил небольшой сосуд возле кровати. Ловко подцепил, поднёс к носу, вдохнул почти уже забытый запах лотосовых цветов, и, не теряя больше времени, смазал пальцы в прохладной массе.       Вэй Ин склонился к тяжело дышащему раскрасневшемуся Лань Чжаню, легко-легко задел его губы своими, выдохнув:       — Расслабься, милый…       И вошёл, накрывая губы, распахнувшиеся в стоне. Мышцы поддавались на ласковые пальцы, достаточно быстро Вэй Ин добрался до заветной точки в теле и целенаправленно гладил её. Мужчина сам готов был стонать лишь от вида наслаждения на лице Лань Чжаня, что сладко мучило его и не отпускало из плена.        Когда терпеть уже не было сил, когда его нефрит уже задыхался под ним, Вэй Ин наконец высвободил собственную жаждущую плоть и медленно вошел, слегка покачивая бёдрами. Только дойдя до конца, он обнял Лань Чжаня за плечи и талию, чуть приподнимая над мягкими одеялами, ощутил, как его самого обняли ногами и как руки ещё в белых растрёпанных рукавах вцепились ему в лопатки, царапая кожу и сжимая её. Вэй Ин двинулся на пробу несколько раз, притерся щекой к Лань Чжаню, не чувствуя ничего больше кроме этого человека, прислушался к срывающемуся глубокому дыханию и двинулся уверенней, контролируя силу, чтобы не сорваться и не дать похотливому зверю вырваться, завладеть его разумом. Как с тёмной ци, осторожно и нежно.        Вэй Ин нашёл одну руку Лань Чжаня, прижал её у головы Нефрита и переплёл их пальцы. Руками, кожей, через каждое касание их переплетенных тел он ощущал энергию Лань Чжаня, клубившуюся в его теле, но не находящую ответную, его, Вэй Ина. Старейшина Илина понимал, что в этот раз его тайна будет раскрыта, что, возможно, Лань Чжань уже заподозрил что-то в тот раз, когда они впервые поцеловались, но сейчас это было не важно. Пока они дышали друг другом, слушали тяжёлое дыхание и сердца, пока они становились одним целым.       Движения становились быстрее и ещё откровеннее. Лань Чжаня выгибало под Вэй Ином, как ковыль на ветру прижимает к земле, он запрокидывал голову, позволяя любимому упиваться громкими протяжными стонами. Сильные руки обняли Старейшину за шею, а тот, не потерявший себя до конца, концентрировался на своих движениях, на узости и жаре чужого тела, хаотично водил губами по коже, собирая капельки пота, и сам не стеснялся бесстыжих звуков, вырывающихся то из горла, то сквозь стиснутые зубы.       Вэй Ин двинулся последний раз и, низко рыкнув, сжал везде блуждающие до этого руки на ягодицах, наверняка оставляя неприличные следы. Всё-таки несдержанно укусил его за шею и кончил, испытывая столько всего сразу, — и радость, и боль, и любовь, и тоску, и счастье, — и все —вспышкой яркого заклятья. В зажмуренных глазах заплясали цветные пятна, кожа на голове занемела, а тело тряхнуло наслаждением, и следом Старейшина ощутил, как вскрикнул его Нефрит, обмякая в его руках и восстанавливая дыхание.       Вэй Усянь, ещё не до конца пришедший в себя, лёг на чужую грудь, на сердце, и накрылся первым попавшимся под руку одеялом, обнял Лань Чжаня и прикрыл глаза.       — Вэй Ин.       Когда страсть и сладость улеглась, а Лань Чжань понял, что заснуть так просто не получится, он спросил:       — Что с твоим ядром?       Вэй Ин молчал долго — боялся. Мужчина только робко водил пальцами по чужой груди, чувствуя себя провинившимся ребёнком:       — Нет его.       Лань Чжань погладил его по голове и поцеловал макушку, не став более допытываться, понимая, как эта тема безвыходно болезненна для любимого.

***

      Он приходил после, как и до этого, но больше им не представлялась возможность побыть друг с другом, а потом все начало стремительно ломаться. Быстро и бесконтрольно. Вэй Ин сходил с ума, рыдал, умолял небеса помиловать его, не чувствовать, как все его страхи один за другим обрушиваются на него.       Первая резня, засада, бойня, смерти многих безвинных людей, кому не повезло просто оказаться не в то время не в том месте, смерть Цзысюаня, смерть сестры, сумасшествие.       Ядовитые слова, брошенные Лань Чжаню, когда тот, рискуя и своим миром тоже, вытащил его из Безночного города.       Их последняя встреча.       Он самолично вырвал свое сердце и убил душу.       Вэй Ин даже не знает, что Гусу Лань с ним сделают, очевидно, что старейшины захотят казнить за отступничество и за содействие врагу всего заклинательского мира! Но Лань Сичэнь, добрый их глава, не убьёт же брата?       Боль от незнания сильнее физической, она заставляла выть и откровенно кричать по ночам. Сон не шёл к нему, кошмары хватали его за руки. Он не мог ничего. Бабуля отпаивала его успокоительными отварами, гладила по голове как родного внука, пока он, лишенный разума, лежал на ее коленях и плакал. Она шептала что-то успокаивающее, но понимала, что здесь ни один талантливый врачеватель не поможет. Разбитую душу мог хоть немного вылечить его любимый. Но и его уже давно нет.       Закатилось их тёплое светлое солнышко. Заклинатели решили судить отступника.       — Не увижу я никого больше, ни семью, ни Лань Чжаня. Они на небе все — вознеслись светлыми душами в посмертии. Меня же тьма заберёт, демоны собственные сожрут и не кусочка не оставят. Я обрёк их на страдания и вас никого сберечь не смог… — Он день ото дня бредил, бормотал, а бабуля все баюкала его, не переубеждала — не послушает же их упрямец любимый, не поверит, что он их светочем стал, что судьбу-злодейку все равно не перехитришь, каким бы умным ты ни был.        Дорогие друзья его, Вэнь Цин и Вэнь Нин, кто тоже мог лишь попытаться бы успокоить, усмирить смятенный разум…       Давно уже развеяны по ветру над Цишанем.       Все уходило сразу, друг за другом.       Он потерял все.       Вэй Ин задыхался в слезах, вжимаясь в белую оставленную когда-то, много месяцев назад, накидку. Оплакивал сестру и её мужа, друзей, ставших родными, семьёй.       Никого почти не осталось, когда пришли Четыре Великих Ордена.       Вэй Усянь лишился рассудка, встретившись лицом к лицу с ними всеми, и не найдя глазами своего любимого Нефрита. Последняя надежда рухнула в Диюй, что разинул пасть в ту ночь и для него. Туман застилал ему глаза. Флейта свистела отчаянно и больно, слезы, все никак не высохшие, мазали впалые щеки. Он хотел освободиться от этой адской боли, когда падали замертво последние выжившие, такие добрые Вэни. А свора эта была подобна злым собакам, отбирающим у него чёрствый кусок хлеба после смерти родных отца и матери. Четыре предводителя, наставники и дети. Драгоценный его брат: «Вот так встреча, наконец-то ты пришёл ко мне с визитом!»       Сил больше не было, печать измотала его совсем. Он вскинул ослабевшую руку, использовал смертельный артефакт в последний раз и разломил половину, следом чувствуя, как вся его боль душевная, словно мгновенно стала физической, стоило первым когтям с зубами вгрызться в его тело, отрывая куски плоти.       Смог ли он спасти хоть одну безвинную душу? Хотел верить, но не мог.       На смертном одре он ненавидел себя. За всю ту боль, что он принёс в мир; за неисполненные чаяния; за то, что так и не сберёг безвинных людей из клана Вэнь; за то, что оставил маленького племянника без родителей, когда тому и года не исполнилось; ненавидел за то, что брат его, и так переживший страшную участь родного клана, снова был вынужден облачиться в белое по семье родной сестры и ней самой. Ненавидел себя за преданное и растоптанное им сердце, поверившее в любовь, напоследок услышавшее, брошенное в гневе и отчаянии, незаслуженное:       — Проваливай!