Катастрофически

— Вам письмо, — говорит секретарша и слишком громко цокает каблуками. Запах не тот, он даже не смотрит, просто считает, что сходит с ума. Просто слышит ее сердцебиение из-за стены, просто чует запах ее крови. От этого жажда только сильнее. Темную кровь он не просил, не хотел, не искал. Кутх, этот старый мудак, заявил, что он — воплощение своей эпохи, поэтому нужен ему. Связал, впился в шею, прогрыз вены на своей руке и заставил пить. Серый бы мог и нет, но скоро должен был вернуться Волк. Пришлось. Сутки он протянул, оставалось еще двое, Кутх сказал, если крови не поддастся, останется человеком. Серый терпел, но гуглил, почем в Питере кровь для народа на черном рынке. Закусил ручку — сломал. В топку. Оттолкнулся ногой и отъехал на стуле. Письмо, да. Даже не распечатал — похоронка. Не поверил. Волков не мог, кто угодно, но только не он. Ближайший рейс к ближайшей точке в очередных ебенях на Ближнем Востоке. Благо, ночной, солнце стало ему ненавистно. Три с половиной часа на ушатанном джипе, окно не открыть, песок кожу прямо сдирает, а местные так незначительны, а он так... так голоден. Но нет, вторая ночь, он сможет, он выдержит, он должен. Заматывает шарфом нос и рот — слишком много вокруг людей. Американцы, местные, свои — всех цветов и групп крови. Сглатывает, цепляется рукой за ближайшую опору, откидывает входной занавес и застывает на месте. — Сука, — шипит Серый на Олега, а может, на все трубки, торчащие из него. Запах крови сводит с ума, а может, всегда сводил, Олег на него действовал пьяняще уже давно. И "вообще-то кобель" никто не парирует, точно сука, точно Волков. Мобильник вибрирует, напоминая о встрече через пятнадцать минут. Разум не реагирует, мотает головой, растирает виски, кое-как вспоминает, что он еще нет, а значит, кислород ему все еще нужен. "Дыши, дыши, дыши". Еще бы он помнил, как это делать. — Не ты, только не ты, — шепчет, сползая на колени и роняя голову рядом с рукой Волка на койке. Желудок сводит, горло дерет. Нельзя. Но нужно, нужно им обоим. Нужно поддаться и забыть. Если, конечно, Олег не сбежит от того, кем станет его Серый еще на какой край земли. Разум этого уже не выдержит. Быть чудовищем для всех — и плевать, как-нибудь справится. Быть таким для Волка — сразу несите осиновый кол, или что там еще работает с птенцами Кутха? Лежит до утра. Что солнце здесь встает слишком быстро, а рассвет слишком уныл, он мог бы и загуглить. И спектр здесь совсем другой, обжигает кожу и слепит глаза через брезент. Блядское солнце, блядский Кутх, блядский Волк и блядская жажда. А время уходит. Стягивает под койку, раньше бы вряд ли, а сейчас, вот, на раз. Утыкается лицом в грудь, слушает сердцебиение. Свое стало тише, он весь на нервах до тряски в руках, а оно все равно как под транками. От этого Олег кажется живее его самого: аритмичные сокращения только не радуют. Но хоть не нитевидный. Запах песка, запах крови, запах безумия — уже бы стошнило, да изменением не предусмотрено. Лежать и гадать слишком тяжело, и, кажется, его знобит. Он смотрит на Волка: спокойного, почти умиротворенного, но по сути просто накачанного. Смотрит сколько? Минуту, десять или уже пару часов? К ним никто не заходит, деньги — штука весьма убедительная. Хотелось бы верить, что только они. Серый закрывает глаза — солнце уже клонится к закату. Его же не должно клонить в сон? Или для этого все же нужно?.. Не разобрался он, как это работает, но да не важно уже. Пульс Волка слабеет почти до его собственного — гори адским огнем весь этот мир и он вместе с ним, Волка он не отпустит, не отдаст, хотя бы не сейчас. Тянется к шее, клыки будто стали острее, инстинкты уж точно. Кусает — и рот наполняется кровью. Где-то в висках отдается его собственный Большой взрыв. Глотает — и заходится кашлем. Непонимающе смотрит на Олега, сдирает больничную рубашку и сплевывает остатки крови. Под серебряным клыком алеет ожог — срывает и его. Роняет голову на колени, он не ошибся — Волков умирать и не собирался. А человек в Сером — уже. Мутило его совсем не от запаха крови, оборотни вампирам враги. Такой подставы он не ожидал. Услышал бы Кутх этот безумный смех, пожалел бы о своем выборе. Но поздно: поздно для Кутха, для Волка и для него самого. Под взошедшей луной Олег дышит ровнее, раны на его теле бледнеют, а Серый просто сидит и сверлит взглядом лежащий в его раскрытой ладони кулон. Волк, всегда волк, теперь точно волк. Ему уже не смешно, его рыдать тянет. Интересно, слезы тоже кровавые? Кутх говорил, что в них остается только кровь. Видимо, да. Проверит он это как-нибудь позже. Смирение приходит раньше, но ярость кипит в венах, отдаваясь в висках, в душе и еще где-то там. Олег не виноват, но будь он немного осторожнее, Серый бы остался собой. И смотреть на источник своего падения, обнаженный и едва не поблескивающий в слабом свете луны слишком сложно, слишком больно, слишком душно. Трубки выдергивает, Волку они не нужны, а самому только мешают. Целует чуть приоткрытые губы, теплые, шершавые, горькие, словно ядом пропитанные. Ему многого не нужно было и раньше, сейчас же все чувства обострены до предела. Снимает с себя одежду, связывает руки Волку ремнем — просто для безопасности, лекарства могут прекратить действовать в любой момент, а очнувшийся оборотень будет выяснять отнюдь не заранее, что это, блядь, за вампир. Серый это, кажется, даже переживет, но хочется-то другого. Расслабленное до податливости тело принимает его легко. Следующие минут десять он тупо втрахивает Олега в песок, жадно, настойчиво, грубо. Впивается зубами в плечо, стараясь не прокусить до крови, этот вкус он и так не скоро забудет, царапает ногтями грудь. Забывает обо всем на свете и об Олеге, собственно, тоже. Вздрагивает, когда слышит "Серый, ты что...", но довысказать не дает, просто закрывает ему рот ладонью и целует как будто через нее. Кончает — кажется — видимо, не врал Кутх про только кровь. Убирает ладонь, устало заглядывает в глаза, прокусывает свою губу и передает каплю темной крови с поцелуем. — Тебе лучше забыть об этом. — Ни "привет", ни "пока" и объяснять ничего он точно не готов. — А ты? — Волк серьезен, Волк сводит брови и, кажется, все еще пытается понять, что здесь, блядь, происходит. — А я должен уйти, — вот он, кровавый отблеск скатившейся слезы. Кулон он оставляет себе, Волку он оставляет последнюю каплю себя. Да и та яд.