Невербальное

Когда Аякс первый раз переступает порог Хогвартса, он уже знает, что окажется на Гриффиндоре. Ему на роду написано быть в центре внимания, быть окружённым людьми, как солнцу в центре системы. — Все в нашей семье учились на Гриффиндоре, — говорит мама, плотно утрамбовывая тёплые свитера в его магловский чемодан, — я и твой отец, дядя Иван и несколько двоюродных сестёр твоего деда. Поэтому Аякс уверен, что попадёт на Гриффиндор, когда их, словно кучку чёрных цыплят, строем вводят в большой зал. Всё вокруг кажется сказочным, просто нереальным даже для него, с детства понимавшего что к чему в мире, где волшебники существуют только в детских книжках. — Мерлин, — тихо шепчет девочка, идущая по правую руку от него, поглядывая на высокие потолки, уходящие в глубь звёздного неба, — кажется, меня сейчас вырвет. Аякс может её понять. Даже торжественная музыка, взмывающая всё выше не может унять волнение. Старшекурсники смотрят на них выжидающе, посмеиваются над бледными лицами и подрагивающими пальцами. Для них всё в порядке, они возвращаются сюда — словно домой каждую осень. Для Аякса, севшего в поезд каких-то пять часов назад и распрощавшегося с семьёй до Рождества, это хуже салок на детской площадке. — А если ты попадёшь на Слизерин? — Шёпотом спрашивает Тоня, пробравшаяся в его комнату глубокой ночью. Она комком нервов скручивается у него под боком, едва высовываясь макушкой из-под одеяла, — И будешь жить в подземелье? — Ну и что? — Аякс дышит ровно, стараясь не выдавать собственного нервного ожидания. Тоня, наверняка, слышит как гулко бьётся сердце в груди, — Я смогу стать отличным волшебником на любом факультете. — Мама сегодня сказала, что мы учимся на Гриффиндоре, потому что очень похожи на львов, — сестра ворочается, пытается заглянуть Аяксу в глаза, чтобы точно узнать врёт он или нет. Старые часы с маятником негромко отбивают два часа ночи, — Сергей поэтому и пошёл в Дурмстранг — не хотел идти по стопам папы. Разглядывая старшекурсников Гриффиндора, Аякс уверен, что напишет в первом письме домой. Нет, Тоня, в Хогвартсе не выбирают людей на факультет исходя из сходства студентов с животными-символами. Аяксу одиннадцать и он полон решимости стать великим. Как и он, десятки других первогодок бодрятся, пытаясь выглядеть менее напуганными, чем остальные. Может быть, именно это и смешит сидящих за столами студентов, которые прекрасно знают как себя чувствуют новенькие. Разглядывая массивные колонны из пожелтевшего камня, Аякс слишком сильно взбудоражен. В рассказах его отца всё было точно так же — пахло сладко и волшебно, привидения поглядывали на них своими прозрачными глазёнками из вековых стен, а золотистые блики огня расчерчивали дорогу в будущее. Он так впечатлён реальностью происходящего, что спотыкается на торчащей из пола плитке, цепляясь разве что за собственное достоинство, чтобы удержаться на ногах. Аякс пыхтит и краснеет, когда несколько студентов Когтеврана посмеиваются над его попыткой не свалиться на пол, утягивая за собой других. Это всё равно не сбивает настроя. Когда их выстраивают точной шеренгой перед распределяющей шляпой, Аякс уже приходит в себя, как любой ребёнок, мало обращающий внимание на подобные казусы. Шляпа перед ним — старая и потёртая, как мешок картошки, который вытащили из пыльного подвала. — Её правда сейчас стошнит, — посмеиваясь говорит первогодка, пихая Аякса плечом. Форма кажется, слегка великовата для неё, длинные рукава свисают, оставляя видными только кончики пальцев, — подвинься немного. Девчонка пропихивается в первые ряды, тесня Аякса на других студентов и поднимая в их рядах тихий ропот недовольства. Её, кажется, совсем не беспокоят косые взгляды, которые бросают на возню профессора. — Эти чистокровные придурки всегда такие, — неспешно произносит она, прекрасно понимая, что её все слышат, — задирают нос, пытаясь показать кто тут самый крутой. Аякс прыскает, пытаясь задушить смех рукавом мантии, но всё равно попадает в немилость к некоторым особенно ранимым личностям. Может быть, девочку позади правда стошнит, может быть, он попадёт в список плохишей, может быть, придётся написать семье, что он всё же нарушил семейную традицию и за своё поведение попал на Слизерин. — Аякс, — он крепко пожимает бледную ладонь новой знакомой. Её пальцы увешаны кольцами, как праздничная ёлка шарами, — если её стошнит, будем винить твои шутки. — Ху Тао, — она улыбается весело, широко растягивая губы, совсем не задетая, — или твой снобизм, Тарталья. Её раскосые, тёмные глаза ловят блики огня, становятся похожи на мерцающие в темноте свечи. Всё её круглое лицо принимает такой хитрый вид, словно она знает самую большую тайну, какую только может представить себе одиннадцатилетка. Аякс гордится своей фамилией. У него в роду нет великих ведьм или волшебников (он определённо намерен это исправить) и в семейном регистре не числятся чистокровные волшебники, но так или иначе Тарталья никогда не скрывал своей причастности к магам, изучающих маглов. Его мать, уроженка Амура, узнала о своём даре уже на пути в Хогвартс, где нередко слышала насмешки в свою сторону. Даже так, Виктор, которого она впоследствии с любовью назовёт мужем и отцом своих детей, редко когда был не согласен с супругой. Даже если это означало переезд в Манчестер, где они и обосновались в небольшом домике по Милдред-стрит. Семья Тартальи взаимодействовала с маглами на том уровне, когда отец семейства — жилистый и конопатый с ног до головы, с удовольствием подрабатывал парикмахером по графику три через два с десяти утра до восьми вечера, а после отправлялся на велосипеде в Богарт Хол Клаф и помогал отлавливать беглых бундимунов, пока они не пожрали дома на Полфилд-роуд. Мама Аякса полагала, что именно её детство, которое она провела в Морепеске среди маглов, так благоприятно сказалось на её хорошей успеваемости в Хогвартсе и дальнейшей жизни. Именно поэтому она отправила своих детей в ясли, а затем подготовительную школу для маглов, дополняя их знания домашним обучением. Может быть поэтому, в свои одиннадцать Аякс мог считать, писать, прекрасно разбирался в магловедении, знал простейшие заклинания и чувствовал себя уютно в обоих мирах. — Там тебя, — Ху Тао подталкивает его ладонью в спину, подгоняя поближе к широким ступеням, на которых выжидающе стоит профессор, крепко удерживая в костлявой руке распределяющую шляпу. Мысли о семье помогают Аяксу успокоиться. Не так важно — попадёт он на Слизерин или Хафлпафф, главное не как Сергей — в Дурмстранг. Пальцы холодеют, а в мантии кажется ужасно душно, когда он усаживается на табурет. Большой зал оправдывает своё название — просто огромный, а студентов вмещает в себя чуть меньше стадиона в Огайо. Аякс находит взглядом Ху Тао, замершую в ожидании и сверлящую его широко распахнутыми глазами. За миг до того, как шляпа коснётся волос, он так сосредоточен разглядыванием гриффиндорского стола, что почти пропускает момент, когда внимание соскальзывает на зелёные эмблемы змей. Аякс живо рисует в воображении тёмные, туманные подземелья и скитающиеся по ним расплывчатые фигуры в чёрных плащах. В его представлении Слизерин — что-то ещё более мистическое и таинственное, чем весь волшебный мир. Старосты, выделяющиеся из всей массы студентов разве что значком над эмблемой факультета, Аяксу кажутся сосредоточием всего, что олицетворяет магия. Может быть поэтому, он сразу же находит отметку старосты возле зелёного галстука Слизерина. Этот самый момент определяет его судьбу на многие годы вперёд. Аякс ещё не уверен, что такое любовь. Он видел её по телевизору, когда мама и Тоня смотрели мелодрамы и слышал о ней от Сергея, приводившего в их дом каждое лето новую подружку. У Аякса щёки загораются жарко, опаляют похолодевшие пальцы. Староста Слизерина встречается с ним взглядом жёлтых глаз с вертикальными щёлками узких зрачков, улыбается тонкими губами слабо, почти незаметно. Его тут же отвлекают за разговором другие старшекурсники, так что Аяксу остаётся любоваться короткими завитками шоколадных волос на чужом затылке. Ужасно несправедливо, но ему слишком хочется узнать, кто Мерлин побери этот парень и как он смог наслать на сердце Аякса невербальную бомбарду. — Гриффиндор! — Вскрикивает шляпа, едва касаясь его волос и столовая вновь наполняется шумом и гомоном, пока Аякс утопает в приветственных хлопках по плечам и ныряет в поток первокурсников, вмиг оказываясь за столом. Может быть, он совсем чуть-чуть сожалеет о том, что не попал на Слизерин. В его спальне в верхней башне кажется слегка теплее, чем в гостиной. Всё это из-за первокурсника, оказавшегося в комнате даже раньше, чем Аякс узнал пароль от своей старосты. — Выбери другую комнату, — тут же говорит первогодка, щёлкая зубами. Аякс, едва успевший открыть дверь в комнату, неприятно морщится. Нарвался на говнюка в первый же день. С таким подходом, у этого мальчишки большие задатки слизеринца. Аякс проходит внутрь, показательно громко хлопая дверью. В воздухе повисает запах грозы, но за окнами блаженно спокойная ночь. Его сосед не издаёт ни звука, пока Аякс разбирает свой чемодан, распихивая свитера по полкам платяного шкафа. — Как тебя зовут? — Не твоё дело. В самом деле, они ни за что не поладят с таким подходом. Впрочем, третья кровать всё ещё пустая и остаётся слабая надежда. Бурого филина, отец дарит его Аяксу на его десять лет, которого непочтенно называют Гришей, надувается в своей клетке, становится похож на напичканную перьями игольницу. Он привлекает внимание грубияна, с которым теперь придётся делить комнату и это даёт Аяксу целую секунду, чтобы сорвать бирку с чужого чемодана. — Ска-ра-мучча, — громко произносит он по слогам и это стоит каждого раза, когда у мальчишки дёргается глаз, — я думал, вы все, чистокровки, попадаете на Слизерин. — Едва ли до твоего ограниченного мозга дошло с первого раза, — шипит тот самый Скарамучча, медленной грозой надвигаясь на Аякса, — так что повторяю ещё раз — не твоего ума дело. Он выдёргивает бирку из его рук с таким остервенением, что становится не по себе, но Аякс не был бы Аяксом, если бы позволил себе испугаться. Он дёргает соседа за длинный хвост, опрокидывая его на пол и едва успевает увернуться от брошенного в лицо проклятия. За миг до того, как достанутся палочки, дверь вновь широко распахивается, да так сильно, что впечатывается ручкой в стену. — Йоу, — заявляет вошедший с таким видом, словно вот-вот кинется в драку и не ясно на чьей стороне он будет, — что за дела, мужики? Аякс разваливается на полу и от прилива адреналина смеётся звонко и по-мальчишески неуместно, Скарамучча заезжает ему локтем в глаз. Останется синяк. — Не смешно, — цедит он, поднимаясь с пола и оправляя свою мантию отточенным движением смахивания завистливых взглядов, — вы, два идиота, не приближайтесь ко мне. — А я Итто, — отвечает новоиспечённый участник событий, подавая Аяксу руку, чтобы помочь подняться, — приятно познакомиться. Уроки кажутся Аяксу просто невероятно странным сложением скуки и восторга. Он сходу усваивает Заклинания и Трансфигурацию, но на Травологии засыпает на плече Итто каждый раз, едва ли избегая гнева профессоров. Нет ничего более скучного, чем длинные, утомительные лекции о настойках и лекарственных травах. Он получает неожиданную поддержку в лице Итто, которому от скуки до снятия баллов за неприемлемое поведение так же недалеко, как до гнева Скарамуччи. Что до последнего, у него нет ни одного качества, чтобы быть гриффиндорцем. Он злобный, ядовитый, как гадюка и кажется сосредоточием всего, что должно обитать в подземельях, а не в верхней башне. Для Аякса это всё равно остаётся загадкой. Но Скарамучча продолжает избегать всего человеческого, неожиданно находя укрытие от косых взглядов за широкими спинами своих соседей. Настоящим единомышленником для Аякса становится Ху Тао. Красный и золотой ей к лицу и если уж кто и должен был попасть на Гриффиндор — то это она. Они вчетвером за едва ли прошедший месяц разлучаются только на сон и даже Скарамучча, не терпящий поползновений в свою сторону и излишне громких разговоров, спокойно воспринимает шум своего странного окружения. Спасаясь от скучных уроков, Аякс нередко петляет по коридорам замка, оставляя на стенах слабо заметные отметки, чтобы не плутать там, где первокурсникам находиться не стоит. Впрочем, пару раз пойманный старостами, он сходу запоминает, где чаще всего проходят нежелательные лица для дебоширов номер один. Впоследствии, это ему правда помогает. — Вас поймают, — говорит Скарамучча с таким лицом, словно вся эта затея именно ему доставляет больше всех головной боли. — Не боись, — Итто переходит на шёпот, заговорщицки наклоняется поближе, подзывая поближе их тесный кружок, — все старосты будут в большом зале отмечать Хэллоуин, так что коридоры в нашем расположении. — Я принесу бомбочки для ванны, — произносит Ху Тао, щурясь на Скарамуччу так, словно он единственный, кто может сдать их с потрохами. — Я займусь гребанной кошкой, — Аякс отмахивается от Гриши, клюющего его ухо и отгоняет филина подальше, пытаясь спасти хотя бы волосы. Минипиги, которого Итто таскает за собой в мантии, тут же устраивает возню с птицей под столом. Все выжидающе смотрят на Скарамуччу, обращающего на фамильяров больше внимания, чем на разговор. Словно его отговорка «если я ничего не знаю — меня не спросят» действительно сработает. Идея проникнуть в ванную старост, честное слово, принадлежала им всем в равной степени. Когда Скарамучча, весь взмыленный и злой, как горгона, вернулся из душа, на него смотреть было страшно. Кто-то из однокурсников подлили в его шампунь фиолетовый краситель и зачаровал, чтобы краска не вымывалась. Через пару дней с кожи цвет сошёл, но его волосы по прежнему оставались оттенка спелого баклажана. Так что если кому-то и нужно было помыться спокойно — ему в первую очередь. Общие душевые гриффиндора вряд ли подходили таким ранимым душам. — Я найду ключи, — Скарамучча громко вздыхает, сбрасывая с плеча длинный фиолетовый хвост, низко перевязанный лентой. В Хэллоуин им даже отменяют занятия. Аякс, как и обещал, целый день присматривается к кошке Филча, шныряющей по коридорам. У него в запасе достаточно времени, чтобы путаться под ногами у старшекурсников, с обречёнными лицами перемещающимися между кабинетами. Он прокрадывается в западное крыло замка, по пятам следуя за Миссис Норрис, пока она перепрыгивая с подоконника на подоконник, разгоняет стайки учеников. Кошка, словно не замечая на себе раздражённых взглядов, неутомимо исследует замок, поле для квиддича, дёргает полинявшим хвостом на приветствия портретов и завершает свой исследовательский тур на руках хозяина. Аякс, пометивший своими условными знаками весь путь от Большого зала до кухни, переносит отметки на карту Хогвартса и довольный собой, возвращается в гостиную гриффиндора. Вечером, когда все ученики собираются на празднование, он вытаскивает Скарамуччу из постели и встречается с Итто и Ху Тао на втором этаже. Некоторые портреты поглядывают на них с подозрением, только Почти Безголовый Ник довольно провожает их понимающим взглядом. Они пробираются по лестницам на пятый этаж. Даже зная, что все сейчас на празднике, не сговариваясь идут так тихо, чтобы не разбудить и мышь. Аякс первым узнаёт о чужом присутствии. Гриша, запущенный вперёд на разведку, возвращается к нему на плечо слегка взволнованным и взъерошенным, шевелит намокшими перьями. Аякс загоняет свою компанию подальше в коридор, но не успевает спрятаться, когда чья-то рука мягко касается его спины. Староста Слизерина — недлинные влажные волосы вьются светлыми концами, желтые глаза смотрят внимательно, на слипшихся ресницах осел капельками пар — улыбается ему натянуто, словно не знает, куда себя деть. Аякс замирает, почти напуганный тем, что его поймали, но сразу же понимает, что ничего не запрещает ему гулять в такой час по коридорам. — Ты же первокурсник гриффиндора, — произносит староста бархатным голосом, — что ты тут делаешь? — Я искал Гришу, — Аякс приподнимает повыше правое плечо, на котором нахохлившись замер его филин, внимательно разглядывая незнакомца, — он не любит шум, вот и сбежал. Староста доверительно кивает, кажется, не собираясь его отчитывать. Это немного приободряет Аякса, приготовившегося к выговору. Он ещё помнит, что слизеринцам веры нет, но отчего-то, каждый раз глядя на этого старшекурсника, его лицо расплывается в улыбке, а уши горят огнём. Он видел его всего несколько раз после первого учебного дня — в коридорах, на поле для квиддича и несколько раз в Большом зале, но никогда не разговаривал прежде. — Пожалуйста, возвращайся на праздник, — спокойно произносит Староста и его слегка пугающие змеиные глаза обращаются на тёмный угол коридора, где скрываются остальные. Аякс не уверен, что мог подумать Староста и знает ли он, что происходит, но его губы трогает скупая, однобокая улыбка, словно он боится показать своё веселье, — если наткнётесь на других старост, скажи, что Чжун Ли отпустил вас. Аякс не успевает поблагодарить его, Чжун Ли растворяется в тенях коридора так быстро, что и приведения не уследили бы. Итто подгоняет его в спину, заставляя идти быстрее, пока их не поймал кто-нибудь ещё. Отмокая в ванной старост, Аякс не может перестать улыбаться. Но чаще встречать Чжун Ли у него всё равно не выходит. У пятого курса занятия другие и проходят не только в замке, но и на улице. Сколько бы Аякс не силился пересекаться со старостами чаще, несмотря на убеждения друзей не делать этого, Чжун Ли словно специально его избегает. Им удаётся находиться в одной комнате не чаще одного-двух раз в неделю — за завтраком (обед Чжун Ли никогда не посещает, а ужинает с однокурсниками в Хогсмите) и на поле для квиддича. Аякс, проваливший отбор в команду в этом году, завистливо поглядывает на хранящиеся в подсобке мётлы. Долго он от этого не страдает. Походив за Чжун Ли по пятам день или два, Аякс приспосабливается прогуливать дневные занятия астрономии, чтобы подкарауливать Чжун Ли в библиотеке. По обыкновению, он прячется за стеллажами с томами по элементарной магии, накладывая на себя дезиллюминационное заклинание, которое выучил специально для этого. — Это глупо, — говорит Ху Тао, когда они прогуливаются между уроками вдоль кромки Запретного леса, — он всё равно заметит слежку. Аякс согласен, но не собирается прекращать. Ему просто жизненно необходимо узнать, что за человек Чжун Ли и почему он всегда кажется таким невероятно притягивающим. Где бы не оказался староста Слизерина, он неизменно притягивает к себе чужие взгляды. Порой, Аякс и сам не замечает, как начинает в упор пялится. — Ребячество, — заявляет Скарамучча, когда изо рта Аякса выплёскивается тыквенный суп — Чжун Ли за обедом заглядывает в столовую, чтобы побеседовать с одним из профессоров, — ты мерзкий идиот. Просто ребёнок. — Типа Чайлд, — подхватывает Итто, размахивая в воздухе куриной ножкой. Он всё равно ходит за Чжун Ли по пятам. Оставаясь незамеченным в коридорах и большом зале, Чайльд заучивает бесконечное множество маскирующих чар, обгоняя на Заклинаниях всех первокурсников. Это не длится слишком долго. Аякс заворачивает за угол, преследуя свою цель и тут же врезается лбом в чужую грудь. Его мягко придерживают за плечо, Чжун Ли делает два шага назад, опираясь спиной на стену. — Ты ходишь за мной, — констатирует он, наклоняя голову к плечу. Несколько каштановых прядей падают на бледное лицо, делая его слегка устрашающим. Может быть, с таким выражением лица Чжун Ли держит под контролем старшекурсников, — и уже давно. Чайльд вскидывает голову, пытаясь не отводить взгляда. Ему слегка неловко смотреть на Чжун Ли вот так, когда между ними и двух метров нет. Сердце привычно расходится в груди, кровь начинает шуметь в ушах. Староста кажется слегка не выспавшимся, тёмные круги залегли под золотистыми глазами, даже всегда ровный галстук приспущен на грудь. — Почему вы не рассказали, что мы бродили по коридорам на Хэллоуин? — Находится Аякс, нервно перебирая пальцами. Ему так хочется наложить на себя чары, исчезнуть прямо сейчас, лишь бы избежать этого разговора, что он почти тянется за палочкой. Чжун Ли тихо смеётся, подгоняя сердце Чайльда. Одни только смешки, вылетающие из его губ кажутся Аяксу самым прекрасным звуком, который можно встретить в коридорах этого замка. Чжун Ли запускает узкую ладонь в его волосы, треплет, словно младшего брата и улыбается немного заговорщицки. Он даже прикладывает палец к своим улыбающимся губам и щурится хитро, зная все секреты Хогвартса. — Я Чайльд, — Аякс ловит его за рукав мантии, но не осмеливается скинуть с головы чужую руку. Чжун Ли присаживается перед ним на корточки, так, чтобы Чайльд казался слегка выше и протягивает ладонь для рукопожатия. Такой магловский жест, к которому легко привыкнуть. Руки у Чжун Ли тёплые и сухие. Чайльд замечает странный блеск на внутренней стороне его запястья, но, прежде, чем успевает разглядеть получше, староста прячет руку за мантией. — Меня не провести дезиллюминационными чарами, Чайльд, — весело говорит Чжун Ли, демонстрируя узкие змеиные клыки, — придумай что-нибудь получше. — Тогда больше не притворяйся, что не видишь меня, — отвечает он, стараясь не выдать собственного разочарования. Аякс правда считал, что прячется хорошо. Впредь он будет осторожнее, — я усовершенствую технику. — Постарайся, — Чжун Ли поднимается на ноги, совершенно не озадаченный таким упорством младшекурсника в шпионаже за собой. Его это даже веселит, задорным блеском в жёлтых глазах блестит интерес. Чайльд не уверен, что смог бы объяснить собственную одержимость, даже если бы его спросили напрямую, — ещё увидимся. Он уходит, оставляя Аякса один на один со своими мыслями в самом конце коридора. На Рождество мало кто остаётся в Хогвартсе. Чайльд прибирается в комнате, позволяя Скарамучче брюзжать чуть дольше на плохо вытертую пыль, упаковывает немного вещей, которые собирается забрать домой и направляется прямиком к станции. Он избегает желания заглянуть в подземелья чуть сильнее, чем пойти поискать Чжун Ли без причины. К счастью, они всё равно пересекаются на станции. — Едешь домой на Рождество, — Чжун Ли по обыкновению протягивает ему руку и Чайльд пожимает её с той великой торжественностью, на которую только способен, — хорошо отдохнуть, приятель. — Тебе тоже, — Аякс плотнее кутается в свой полосатый шарф, предпочитая не думать о том, как успеет соскучится по Хогвартсу за эти две недели, — сыграем ещё после праздников? — Конечно, — легко соглашается Чжун Ли, поблескивая в темноте своими странными глазами, — надеюсь, найти тебя станет труднее. Они не успевают закончить разговор или, Чайльду кажется, что не успевают и прерывают их слишком рано. Нин Гуан, которую все первокурсники знают едва ли не с первого дня учёбы, улыбается для Чжун Ли мягко и влюблённо, переплетает их пальцы. Аяксу всегда казалось, что амбиций у этой дамы чуть меньше, чем было у Салазара Слизерина, когда он создавал свой факультет. — Мне пора, — Чжун Ли кивает ему на прощание, позволяя Нин Гуан увести его в конец поезда, где рассаживаются студенты змеиного факультета. Чайльд машет ему рукой на прощание, но едва ли может сдержать рвущееся на волю безобразие, творящееся в груди. Он загружается в поезд, даже учит Итто играть в магловские карты, пока Аратаки не засыпает под мерный стук колёс. Ху Тао, убаюканная смехом и весельем, кутается в свою мантию и пригревается под боком Скарамуччи, продремав до самого Лондона. Аякс, зубрящий наизусть раздел скрывающих чар, даже не замечает, когда начинает идти снег. Манчестер встречает его глубокими сугробами и лёгким морозом. Перед домом даже вылеплены несколько снеговиков и Чайльд мог бы поклясться своим глазом, что один из них отсалютовал ему деревянной конечностью. В доме Тартальи всегда приятно пахнет стряпнёй, но только на Рождество каждая комната наполнялась тем невероятным запахом сдобы и искрящегося веселья. — Брат приехал! — Тоня перепрыгивает несколько ступенек с лестницы на второй этаж и, если бы услужливый ковёр не поддержал её, давно катилась бы вниз кубарем. Она крепко сжимает шею Аякса руками, путаясь в его шарфе и целует в раскрасневшиеся щёки, — Мам! Только на Солнцестояние и Рождество вся семья собирается вместе. Старший брат Чайльда — Сергей — и вовсе приезжает домой только на пару дней зимы, предпочитая влажному климату Манчестера свирепые бури Дурмстранга. Он даже не берёт с собой чемодан, заглядывая домой налегке: в парадной красной форме, подбитой колючим мехом и шапкой, крепко прижатой к груди. Тоня, которая отправится в Хогвартс лишь через два года, когда Чайльд уже будет на третьем курсе, нетерпеливо выспрашивает у него все подробности, о которых не могла знать из писем. Наевшись до отвала праздничной уткой, Аякс долго сидит в гостиной перед камином, вбирая в себя всё в доме, словно увидятся они ещё не скоро. На утро после Рождества, отец заглядывает в его комнату и долго сидит напротив, ничего не говоря. Чайльд, практиковавший на себе очищающие чары, прячет палочку за спиной, словно стойкий запах хлорки не сдаёт его с потрохами. — Я понимаю, что говорить об этом пока рано, — неторопливо начинает Виктор, опустив руки на плотно сжатые колени. Его волосы в полнейшем беспорядке, а запах копоти и джина так и не выветрился за ночь, — но меня вынуждает беспокойство. Сергей уже всё для себя решил, но, Аякс, кем ты видишь себя в будущем? Ещё полгода назад, переступая порог Хогвартса, Чайльд наверняка бы ответил — великим магом, может быть, Министром Магии. Сейчас же, когда эмблема старосты так ярко сияет перед его глазами, а голова полнится волнующих мыслей и идей, Аякс может поставить себе только одну цель. — Я хочу стать Аврором, — гордо заявляет Чайльд. Отца это совершенно не радует. Его глаза тут же принимают такое злое выражение, какое Аяксу не доводилось видеть даже тогда, когда он сломал его велосипед. Виктор рывком поднимается с кровати, на его лице едва ли не лопаются от ярости вены. Он весь подбирается и краснеет, словно вот-вот закричит, но молча покидает комнату Чайльда, громко хлопнув дверью. Обескураженный такой реакцией, Аякс делает единственное, что мог бы сотворить в такой ситуации: берёт из полки Антона ярко-зелёный фломастер и на листе а4 пишет: Привет, Как проходят твои каникулы? Папа только что жутко разозлился за то, что я рассказал, что хочу стать аврором, представляешь? Понятия не имею, что творится в голове у моего старика. Надеюсь, ты не забудешь привести мне обещанную книгу по трансмутации и обязательно сделай несколько колдографий из Флориды. Чайльд. Для Аратаки Итто, США, шт. Флорида, Таллахасси, бул. Форт Нокс, д. 14. У него не хватает терпения отыскать конверт и оформить письмо аккуратно. Он ловит Гришу, приспособившегося воровать еду с кухонного стола пока никто не смотрит и привязывает бумагу к его лапе, выпуская в холодную зиму. Отец не разговаривает с ним до самого вечера, пока не уходит на работу. Только тогда Сергей вылавливает Чайльда во дворе за игрой в снежки и утаскивает за угол дома. Они для братьев совершенно друг на друга не похожи — Аякс тощий и рыжий, с какой стороны не глянь — одни углы и веснушки. Сергей же перенял от матери ту суровость взгляда, с которой она управляет тремя детьми. В его старшем брате роста почти два метра, но острый срез челюсти делает его по-особенному моложе, даже колючая темная бородка не помогает скрыть этого. — Сейчас неспокойное время, — тихо произносит Сергей, оглядываясь по сторонам, но Чайльд всё равно не может понять кому бы приспичило за ними следить, — в школе усиливают подготовку студентов по ЗОТИ и я думаю, что не просто так. Поэтому отец и недоволен, что ты хочешь стать аврором, понимаешь? Аякс не понимает. Разве не хорошо, что он хочет помогать волшебному миру? Разве не правильнее было бы в опасность пополнять ряды волшебников, а не удерживать их дома? Сергей смотрит на него очень внимательно, но Чайльд всё не может понять, откуда эта тоска в его глазах. На следующее утро брат уезжает, оставляя после себя стойкий аромат можжевельника и очень много вопросов без ответа. В доме от этого тише не становится. На праздники приезжают тётушки со сладостями и дед, от которого за версту разит крепким табаком и порохом. И пока взрослые взволнованно обсуждают за столом свои взрослые темы, Чайльд с кузенами грабит их набитые сладостями сумки. Через несколько дней ему приходит ответ от Итто, в котором он долго выспрашивает у Аякса как он смог изменить цвет чернил и красочными эпитетами уверяет, что с удовольствием присоединится к нему в попытках стать на сторону защитников мира. Когда Чайльд возвращается в Хогвартс после каникул, он совершенно не замечает легкого беспокойства преподавателей. Уроки всё такие же скучные, но на Защите От Тёмных Искусств Аякс уделяет чуть больше времени конспектированию и чуть меньше сну. Чжун Ли пропадает из коридоров так же внезапно, как появился. Чайльд знает, что пятикурсники гнут спины в библиотеках, готовясь к СОВ, но заглядывая туда по вечерам, он всё никак не может найти тёмную макушку в толпе серебристо-зелёных галстуков. В феврале Фишль, с которой они сходятся на общей любви к магии, которую первокурсникам знать не стоит, мельком упоминает, что староста её факультета не возвращался в Хогвартс после каникул, почему-то решив окончить год дома. Для Чайльда это становится унылой реальностью. Он неощутимо приближается к концу первого года, всё ещё надеясь наткнуться на Чжун Ли в кабинете или Большом зале, но даже весной, когда первокурсников поздравляют с окончанием года, весь состав Слизерина в полном составе ведёт к поезду Нин Гуан. Джин, помогающая первокурсникам Гриффиндора в этом году, разговаривает с ней как с хорошим другом, даже обнимает на прощание. Несмотря на странные события, которыми завершились поиски Философского камня, студенты всё равно прибывают в до странно радостном расположении духа. — Я напишу тебе, как доберусь до Шанхая, — обещает Ху Тао, крепко обнимая его на перроне, — если узнаю что-нибудь о Чжун Ли, тоже расскажу. — Сдался же вам этот староста, — Скарамучча спихивает свой чемодан в хранилище, отряхивая ладони от пыли. На грозные взгляды он не реагирует, выискивает взглядом студентов Рэйвенкло, — я могу просто спросить у сестры. — Кто твоя сестра? — Итто пытается примоститься локтем на его костлявое плечо, но неизменно проигрывает глухому рычанию. Ожидая услышать привычное «не твоё дело», Чайльд даже не может себе вообразить, что Скарамучча просто махнёт рукой в толпу, расплывчатым жестом указывая на толпящихся у входа в поезд Рэйвенкловцев. Предчувствие это или случайное совпадение, но ни у кого из них не остаётся сомнений кого именно он имеет ввиду. Ростом чуть выше среднего, с длинной косой того же смешного фиолетового цвета, староста вороньего факультета размещает своих студентов по вагонам. — А ты значит в маму пошёл? — Спрашивает Итто, поигрывая бровями. Скарамучча скалится на него, как бешенный грифон и, не прощаясь, пролазит в вагон. Чайльд хохочет, бросая на Хогвартс последний взгляд. Они ещё увидятся в следующем году.

— — -

Чайльд не из тех, кто считал, что шрамы красят мужчину. Вот Итто, калечащийся при любом удобном или нет случае, всегда с гордостью рассказывал историю любого рубца на своём теле. Тот получил в схватке с тёмным колдуном год назад, этот, когда сражался с пожирателями несколько лет назад, а вон тот — свалился по пьяни с метлы. У Чайльда тоже имелось несколько: на щеке, на спине и руках, парочка на животе найдётся. Только он не видел в них достоинства. Его гордостью были ордена и громкие прозвища в заголовках газет, а не зарубцевавшаяся, побелевшая кожа и вечно ноющие незажившие раны. Но в Министерстве Магии не найдётся ни одного аврора без шрама или печальной истории за плечами. Аякс, учившийся в Хогвартсе, сдавший СОВ, влюбившийся, сбегающий в Хогсмид и в ванную старост не носил шрамы. Чайльд, сражавшийся, отчаивающийся, с разбитым сердцем, сражавшийся за свою свободу и за Хогвартс, был покрыт ими с ног до головы. Этот Чайльд собирал свои медали за отвагу, как панацею от любой дыры в душе, словно мог залатать эти раны золотом и кричащими званиями. Этот Чайльд носил парадные мантии на похороны и читал некрологи каждое утро, выбирая среди десятков имён только знакомые. Пролистывая страницы газеты, наполненные колдографиями умерших, Аякс встречался взглядом с каждым, опасаясь найти узкие змеиные зрачки, запертые в золотистой радужке. Они все знали — Хогвартс самое безопасное место в Англии. Чайльд уважал охранные системы школы, сам проверял их несколько раз. Но всё же — Тоня и Антон учились в Хогвартсе, Чжун Ли преподавал в Хогвартсе. Замок сосредоточил в своих стенах всё, что было дорого раненому сердцу Аякса. — Ты кислый, — Итто бросает на его стол несколько недописанных отчётов. Его мантия вывернута наизнанку, а волосы, собранные в низкий хвост, в полном беспорядке, — опять страдаешь по своему профессору? Чайльд старается не отвечать на такие подначки. Он упирается, отшучивается, но никогда не отвечает прямо, потому что врать нехорошо, но и правду говорить не хочется. Потому что да, скучает, потому что да, хочется аппарировать прямо к дверям школы и забыть о приличиях. Чайльд остаётся сидеть на месте, просматривая отчёты, перечитывая один и тот же абзац уже в четвёртый раз. Его квартира в Лондоне всегда согрета магией, а домовики оставляют ужин на столе ещё до возвращения хозяина домой. Жилище, выданное аврорам Министерством, не шибко большое, но Аякс не променял бы его ни на что другое. Дом его родителей в Манчестере заняла тётка по материнской линии и это единственное, что не даёт ему пустовать до возвращения младших домой на каникулы. Тоня и Антон навещают его иногда под Рождество, оставаясь на пару дней, но всё равно возвращаются в школу. Чайльд не был в Манчестере с тех пор, как Хогвартс разрушили на шестом курсе. Ему нечего было искать и вспоминать в пустом доме, где никогда уже не будет так же шумно и празднично, как было до смерти родителей. Сергей, изредка пересекающийся с Чайльдом в Министерстве, только взгляд отводит. Они больше не здороваются и не прощаются, кивают друг другу через весь коридор и расходятся — точно незнакомцы. — Встречи выпускников бесполезны, — жалуется Скарамучча, отпивая пива из своей кружки, — что они хотят показать первокурсникам? Разваливающихся на части стариков? — Тебе ещё тридцати нет, — напоминает Ху Тао, раскачивая стул на задних ножках, — просто вспомним, какого было учиться. — Скучно, — Итто упирается массивным кулаком в висок, подпирая опускающуюся от хмеля голову, — сначала были только лекции, потом началась война и я не помню ничего, кроме полной неразберихи. Седьмой курс выдался странным даже по меркам волшебного мира. Пока Хогвартс восстанавливали все, кто мог (все, кто выжил), Чайльд боролся с соблазном всё бросить и сбежать подальше от хмурых лиц и ширящихся кладбищ. Они потеряли слишком много на этой войне, даром, что сами целы остались. В той чистке, которую устроили Пожиратели Смерти, одного за другим уничтожая всех, кто по их нескромному мнению не подходил пониманию чистой крови, Чайльд потерял обоих родителей и половину семьи, жившей за пределами Англии. Сестра Итто и несколько его близких друзей из Ивельморни тоже не избежали печальной участи. Скарамучча похоронил всех, выжигая одно за другим имена на семейном гобелене. Что до Ху Тао, которая и без того рано лишилась родных, у неё мало осталось даже друзей. И вот они вчетвером должны вернуться назад. Притворяться, что всё хорошо, что они это пережили и готовы вновь улыбаться, не думая о потерях. Чайльд залпом допивает своё пиво и уходит раньше остальных. У него нет причин думать о войне слишком часто. Когда битва за Хогвартс началась, он слишком переживал о других, чтобы в этом дожде колючей магии и камней, сыплющихся на голову, пытаться спасти самого себя. Нескольких друзей, тех, с кем он делил обеды и занятия, убили на его глазах. О смерти других Чайльд узнал уже позже в Большом зале, где тела накрывали скатертями, за нехваткой чего-либо другого. Отец, всегда противившийся идее сына поступить в аврорат, явно смотрит на него с неодобрением. Чайльд валится на кровать в уличной мантии, не утруждаясь включить свет. Он покинул стены Хогвартса недостаточно давно, чтобы захотеть вернуться. Колдографии на каминной полке одна за другой напоминают ему о годах, проведённых в пыльных коридорах. Вот они с Итто после первой победы за команду Гриффиндора, а рядом, калейдоскопом памяти движутся в смехе они вчетвером, размахивая письмами с результатами СОВ. Самое дальнее фото Чайльду дороже остальных. Оно сделано на третьем курсе тем мальчишкой, что постоянно таскал с собой зачарованную камеру. Он, кажется умер от чисток, стоило бы сказать ему спасибо за фото. Это был последний год Чжун Ли в Хогвартсе, как ученика. На колдографии они вдвоём, среди прогулочных троп леса возле замка. Рука Чжун Ли на его плече, зелёные папоротники мнутся под полами мантии. Он оборачивается на звук затвора и улыбается в камеру, короткий хвостик стекает жидким шёлком с плеча. Чайльд смотрит на него взволнованно и нервно, на третьего внимания не обращает. Это единственное их совместное фото, экземпляр тоже один. Впрочем, после Чжун Ли покинул Хогвартс, завершив своё обучение после сдачи ЖАБА и вернулся уже в составе Ордена Феникса, когда Чайльд поступил на пятый курс и готовился к своим экзаменам так усердно, что едва ли замечал общую мрачную атмосферу замка. После войны они пошли каждый своей дорогой. Чжун Ли остался в Хогвартсе преподавать Историю Магии, а Чайльд поступил в Академию и три года спустя выпустился с уверенным «Превосходно» по пяти из семи предметов. Они не встречались ни разу с тех пор, как распрощались друг с другом в мае девяносто девятого. Чайльд крепко сжимал в руке чемодан и ленту выпускника, которую Ху Тао вынудила его надеть, следуя магловским традициям, едва сдерживая слёзы. Чжун Ли обнял его сдержанно, слегка похлопал по спине. После войны он перестал улыбаться, как делал это в молодости — озорно и упрямо, словно правила созданы им и нарушены будут только им. На этом и попрощались. И не думали совсем о прошлом, о прогулках, игре в прятки, которую так и не закончили и коротких разрядах быстрых переглядок и о верёвках, крепко стискивающих запястья. Попрощались и всё — Чайльд сел в поезд до Лондона, даже в окно не посмотрел, чтобы узнать — помахали ему на прощание или нет. Зная адреса и почты всё равно друг другу не писали, глотали старые обиды, как сгнившие яблоки. Чайльд, не раз садившийся с пером за пергамент, бросал на середине, комкал фразы, забывал нужные слова. Впрочем, от Чжун Ли ему тоже писем не приходило. Зато писал Кэйа, вернувшийся в Хогвартс, чтобы помогать с восстановлением. Писал долго и красочно, никогда не забывал добавить неизменное: у Чжун Ли всё хорошо, не беспокойся. Став аврором, Чайльд стал меньше беспокоиться о других и больше о себе. Не хотелось доказывать что-то, бросаться грудью на амбразуру — только дожить до седин и уйти с миром. Впрочем, таким как он покой только снится. И отдых — краткий отдых на дороге. На работе или дома, его всё равно не покидало грызущее беспокойство об утраченном. Чайльд не из тех, кто считал, что шрамы красят мужчину. Потому что рубцы на его сердце приносили только боль.

— — -

Хогвартс изменился. Они все изменились, но Аякс, смотревший с трибуны поля для квиддича, узнавал замок только в редких деталях. Тот же камень, окна и крыши, но дорожки стали шире и северное крыло разрослось так сильно, что почти поравнялось с кромкой леса. Чайльд даже с такого расстояния может видеть шныряющих тут и там студентов. Их чёрные мантии будоражат в крови воспоминания, глухим эхо гуляющим между рёбрами. Аякс трусит. Он аппарировал сразу на стадион, чтобы не попасться на глаза встречающей толпе профессоров и дать себе время передумать. Пергамент с приглашением прожигал внутренний карман парадной мантии. Чайльд подставил лицо холодному, горному ветру. Он может вернуться домой прямо сейчас, извиниться за своё отсутствие и забыть об этом, пока не будет готов. О доме ему напомнят Антон и Тоня, расскажут о нудных уроках и быстрых мётлах, а Чайльд сам вспомнит. Он уже призывает патронус, чтобы передать свои извинения за отсутствие, когда порывом ветра приносит хлопок аппарации. Его нарвал белым облачком зависает в воздухе и тут же рассеивается дымкой. — Так и знал, что ты здесь, — Скарамучча усаживается на трибуны, блаженно вытянув ноги. Его сшитая на заказ мантия каскадом спускается с плеч, — решил бросить нас и свалить? — Ещё ничего не решил, — лжёт Чайльд, отходя к трибунам. Его щёки горят от стыда, словно у пойманного за воровством ребёнка. Из них четверых только Скарамучча всегда чувствовал слабину другого, всегда давил туда, где будет кровоточить, — где Итто и Тао? — Уже в Большом зале, — он не торопится вставать, прожигает затылок Аякса всевидящим взглядом. Словно душу наизнанку выворачивает, да так грациозно, что и не узнаешь, пока тебя мордой в собственные скелеты не тыкнут. Чайльд, сколько бы лет не прошло, всё никак не может понять, как такой змеёныш попал на Гриффиндор. Что именно разглядела в его крашенной голове распределяющая шляпа, раз решила, что ему место в башне, а не в подземельях. Но в конце пятого курса, Райден забрала брата домой. Он вернулся только для того, чтобы сдать СОВ, но всё равно не рассказал, что происходит в их родовом поместье. Уже тогда над Хогвартсом висела чёрная туча и Скарамучча был не единственным, кто отправился домой той холодной весной. Они не разговаривали — сдали экзамены, улыбались друг другу немного натянуто, сами себе врали, что бояться нечего. Садясь в поезд, Скарамучча не грубил и не фыркал, смотрел странно и потерянно, теряясь в том, что стоило бы сказать и что лучше вслух не произносить. Он пожал руку Чайльда, даже Итто по плечу хлопнул. Ху Тао ничего не сказал — подарил на прощание серёжки, которые берёг на особый случай. А потом долго провожал взглядом из окна экспресса ту студентку Рэйвенкло, что всегда носила остроконечную шляпу. Они увиделись вновь спустя целую пропасть, наполненную кровью и щебнем, тем далёким июнем девяносто восьмого, когда никто не старался скрывать слёз. Хогвартс лежал в руинах, их жизни были разрушены до фундамента. Скарамучча срезал свои длинные волосы и поступил в Святой Мунго, чтобы хоть как-то помочь пострадавшим. Оставшись единственным наследником своего древнего рода, отказавшегося подчиниться и растерзанного до последней капли чистой крови, все сбережения пустил на восстановление школы. — Нельзя убегать вечно, — произносит Скарамучча и Чайльд, стоящий к нему спиной, может представить какое у него выражение лица — холодное, едва ли не грубое. Он говорит это со знанием дела, всегда так делал, — пойдём, нас уже заждались. — Почему Гриффиндор? — Спрашивает Чайльд, чтобы развеять собственные сомнения на этот счёт. Под Скарамуччей скрипят доски трибуны, когда он поднимается на ноги и подбирается поближе к ограде, упираясь в неё тонкими локтями. Ветер вздымает и треплет флаги факультетов, уносит застарелую тоску прочь. — Потому что я не боюсь идти дальше, даже когда ноги уже не слушаются, — серьёзно отвечает Скарамучча. Чайльд ждал от него грубости или даже пинка, но не рассчитывал на содержательный ответ, — разве способность оставить страх позади и просто жить не делает меня храбрым? Не делает меня гриффиндорцем? — До мозга костей, — Аякс кивает горам на горизонте, но уверен, что Скарамучча клацает зубами на его однобокую улыбку самому себе, а не на засыпанные снегом камни вдалеке, — пойдём уже. Холодно. Они аппарируют на мост — дальше не позволяют защитные чары замка. У Чайльда пальцы мёрзнут, кровь отливает от лица. Мелкая дрожь прокатывается вдоль позвоночника, когда он быстрым, широким шагом проходит в главные двери. Приветственным гулом его встречает огонь факелов и заполненные учениками коридоры. Студенты толпятся, поглядывая на его аврорскую мантию, словно видят впервые. Скарамучча закатывает глаза, словно нет ничего более глупого для ребёнка, чем восхищаться госслужащими. К счастью, им не приходится пропихиваться сквозь детей, на повороте в коридоры уже поджидает засада. — Кажется, сотню лет не виделись, — Тома жмёт им руки, улыбается, словно и правда долго скучал. В уголках его губ залегают улыбчивые морщинки, а из пышных золотых кудрей всё так же проглядывают два небольших рога — последние отголоски дикой природы в крови, — студенты ждали приезда ветеранов. Чайльд не особенно хорошо знал Тому во время учёбы. Когда он переходил на второй курс, улыбчивый пуффендуец уже выпускался из школы, так что у них не было особенно много времени, чтобы сдружиться. Тем не менее, во время осады имения Камисато, где сбивались в группы последние Пожиратели, нынешний декан сыграл не последнюю роль. Чайльд наслышан о его помощи в послевоенное время, так что с удовольствием позволяет провести их по знакомым коридорам в обход внимательных глаз. В Большом зале собралось много знакомых лиц. Ху Тао машет им от стола с закусками, по обыкновению заставленного всеми видами сладостей, которые мог бы вообразить себе человек. В золотистом всполохе свечей вальсирует несколько пар и Чайльд отворачивается, пока никто не заметил болезненно сжатых губ. За сдвинутыми к стенам столами переговаривается несколько профессоров и Аякс с удивлением находит Кэйю, глушащего из фляги явно не тыквенный сок. Его глазная повязка съехала набок, обнажая зарубцевавшиеся рваные раны на щеке и бледной кожей пересекающей правую бровь. Он сидит в отдалении, вытянув ноги скрещенные в лодыжках и отмахиваясь от навязчивых приглашений потанцевать. В этом тихом углу Чайльд и находит приют. — Думал, ты не придёшь, — Кэйа салютует ему флягой, но не торопится встать и пожать руку старому другу. — Думал, в школе запрещён алкоголь, — Чайльд усаживается на соседний стул, стараясь слиться с тенями факелов. — Туше. Кэйа передаёт ему флягу и Чайльд благодарно кивает. Горло обжигает огневиски, разгоняя туман в голове. Стоило напиться ещё дома — до того, как аппарировал в Лондоне. Они сидят в блаженной тишине, передавая друг другу алкоголь, словно на поминках. — Они собираются возложить цветы на памятник вечером, — сухо произносит Кэйа, сдувая с лица белоснежный мех своего воротника, — как будто мёртвым не всё равно. — Дилюк бы точно не оценил, — Чайльд усмехается грустно, по своему пытаясь помочь. Они улыбаются себе под ноги, чтобы не задеть случайной тоской никого из веселящихся в зале, — им с Крепусом явно есть о чём вспомнить. — Наверняка бесятся на своих облаках, глядя как я жизнь прожигаю, — он откидывает голову на спинку стула, слепо глядя в высокий потолок прозрачного звёздного неба. Чайльду нечего ответить на это. Он не хотел бы оставлять кого-то в таком настроении на растерзание всеобщему веселью, но меньшее, что он может сделать для друга — дать ему побыть в одиночестве. Аякс некрепко поднимается на ноги, пересекает зал ровной походкой и прячется в тени за спинами хора. Жизнь продолжается. Директор произносит свою торжественную речь, студенты хлопают — когда война началась первокурсникам едва ли шесть лет исполнилось, им нечего вспоминать. Ученики постарше болезненно хмурятся, сложнее приходится приглашённым выпускникам с мрачными лицами сухо аплодирующими у стен. Чайльду на плечо опускается рука. Её вес знакомый и то, как пальцы сжимают прохладную ткань мантии — всё равно, что на сердце кислотой плюнуть. Пять лет уже прошло, а тоскливо, как в первый раз, когда Чжун Ли крепко жал его руку. — Ты снова нашёл меня, — Аякс улыбается, глядя строго вперёд, потому что повернуться лицом к дементору было бы проще, убить дракона было бы проще, чем взглянуть на Чжун Ли и совершенно его не узнать. Профессор стоит у него за спиной и Чайльд даже не знает, как пропустил момент, когда к нему так нагло подобрались. Служба научила его прислушиваться едва ли не к ветру, а всё равно никакого толку. Защитные чары на мантии не вспыхивают, предупреждая об опасности, но пальцы Аякса безошибочно нащупывают палочку в набедренной кобуре. — Давай поговорим, — низко произносит Чжун Ли, убирая руку с его плеча. На этот раз Чайльд слышит, как тихо шуршат по полу его шаги и скрипят дверные петли. Он так долго боялся этой встречи, что гнев и обречённость отпускают, словно в груди сдувается воздушный шарик. Чайльд вздыхает, отпускает с дыханием тяжесть лет. Вся их история, написанная и перечёркнутая множество раз становится похожа на пролитые на пергамент чернила. Такие тёмные, что во мраке и не разглядеть измазанных пальцев и сияющих глаз. Чайльду так страшно повернуться, что колени дрожат, но огневиски даёт тот запал отваги, в котором он так отчаянно нуждается. Лицо Чжун Ли едва различимо в тенях, отбрасываемых факелами и парящими под потолком свечами. Но его волосы, Аякс помнит их совсем короткими или собранными в низкий хвост, разливаются по плечам жидким водопадом. — Давай лучше потанцуем? — Чайльд едва успевает поймать его на полпути из зала, цепляется за тонкий мизинец, страшась ухватить за ладонь, — Разговоры никуда не денутся. У Чжун Ли глаза расширяются, становятся похожи на два золотых галлеона. Он никогда не отличался смуглостью кожи, но даже сейчас Чайльд может заметить, как бледно лицо. Их не слышно в гуле хора и голосов, цокоте сапог и каблуков по каменному полу. Видя лёгкое замешательство на лице профессора, Чайльд утягивает его в гущу народа, крепко прижимая к себе. Чжун Ли немного выше, какие-то пару дюймов, но это не мешает ему совершенно с лёгкостью горного ветра вальсировать по залу, никого даже не задев. Чайльд благодарен Мерлину и Моргане, что все так заняты самими собой, что не замечают их совершенно. Огни сливаются золотыми полосами в смехе и музыке. Чайльд чувствует себя немного пьяным и чуть-чуть счастливым. Его рука в руке Чжун Ли, его рука на талии Чжун Ли и они кружатся в этом дурманящем танце. У него всё ещё кружится голова, когда Чжун Ли приводит его в свой кабинет, стискивает в объятиях, словно не может надышаться. Чайльд путается неловкими пальцами в волосах, массирует напряжённую шею. Секунды складываются в минуты, когда они отстраняются и змеиные глаза, сверкающие во мраке кабинета, прячутся за ресницами. Чайльд гладит его лицо, скользит пальцем по острым скулам. Кожа под ладонью — бархат — тёплая от жара щёк. Провести указательным пальцем вдоль тонких бровей, вдоль нахмуренного лба, дотронутся до судорожного пульса на виске. Чайльд касается губами щеки невесомо — даже не поцелуй, но самая невинная ласка, на которую он способен. И Чжун Ли вздрагивает, крепче сжимает его в руках, стискивая рёбра. Это интимнее, ближе Чайльду, чем секс или громкие признания. Это лечит его душу, истерзанную войной лучше и бережнее всех медалей. Как просто было за все эти годы оставить позади гордость и страх, неуверенность, глупо спрятанную за бахвальством. Где один — первокурсник Гриффиндора, второй — выпускник Слизерина. Это проще, чем взглянуть на дементора, проще, чем убить дракона. Чайльд согревает теплом, дразнится, но всё равно целует: медленно касается губ, осторожно выдыхает носом и прослеживает пальцем линию острой челюсти. Чжун Ли не упрямится на этот раз, поддаётся ласке. У него губы сухие и прохладные, слегка подрагивают руки. От напряжения по спине щекотно катится пот, Чайльд смахивает непослушные пряди чёлки с его лица. В Хогвартсе всегда шумно: студенты гудят в коридорах, в Большом зале разливаются хором песни. Вокруг Чайльда тихо — он слышит как от невербального щёлкает замок на двери.