Пыльный альбом воспоминаний

            — На сегодня всё, — устало вздохнул учитель, смахнув невидимую капельку пота, стекающую по его лбу, хотя той, на самом деле, не существовало.             Золотые нити знойного солнца настойчиво пробиваются в школьные помещения, слепя глаза бедных учеников. Нежная сакура за окном класса 3 — 4 костлявыми ветвями, безупречными цветками слегка прикасалась к стеклу. Она приковала взгляд юной девушки, что, кажется, совсем не слушала ни учителя, ни назойливую одноклассницу, мигом подбежавшую к ней сразу после раздавшегося звонка. Жаркий май.             — Летающая-В-Облаках-са-а-ан! — раздраженно протянула одноклассница, нависнув над мечтающей о чем-то девушкой.             — А? Чего?             Одноклассница, Долорес Ридель, прибыла в Японию прямо из Англии. Сейчас она уже не была той зубрилой, что постоянно враждебно косила глаза на Летающую-В-Облаках на уроках, где та хороша. Соревнования в дружбе — абсолютно нормально, и Ридель это понимает. Единственное, чего ей не дано понять — дружит ли с ней постоянно мечтающая девица, которая сейчас вновь скучающе положила острый подбородок на алую ладонь.             — Сенсей разделил всех в классе на пары и дал в домашнее задание совместный проект, — чересчур приторно улыбнулась она, прикрыв светло-серые глаза.

«Пародирует анимешных тян?» — усмехнулась в мыслях мечтательница.

            — Правда что ли? — хмыкнула девушка, вернув зачарованный взгляд к полюбившейся сакуре. Один лепесток опал на черствую землю.

«Вот бы так Ридель вернулась на неё с пушистых облаков».

            — Ага, — наигранно мило хихикнула Долорес, спрятав лебединую шею в острых плечах черного пиджака. — Ох, ты опять всё прослушала! — Она накрутила на аккуратный указательный палец прядь угольных волос и лукаво взглянула на Летающую-В-Облаках. — Знаешь, с кем ты в паре?             — Разумеется, нет, — раздраженно вздохнула девушка, вернув отстраненность своему виду. И чего это Долорес еще с начала первого года старшей школы увязалась за ней? Что в ней, мечтательнице и скучной девчонке, она нашла?             — Представь себе! Ты в паре с самим Акке-саном! — глупо хихикнула она, прикрыв напряженной ладошкой рот.

«Какое же до жути раздражающее сокращение его фамилии».

«Обманчиво весела и мила. Да я тебя вижу насквозь, Ридель-сан. Он же тебе нравится, что очень странно… Красотка и невидимка».

            — Да ну, серьезно?             — Ты такая эмоциональная! — пустила с «безобидным» сарказмом смешок Лора, постаравшись не сжать челюсти в гневе. Зависть… Чертова зависть.

«Неужели? Красавчик, сильный, но его не хотят одноклассницы, учителя не любят. Зато он, бесстрастный и хладнокровный, всех убивает своим мрачным взглядом, ядовито оскорбляет им же, словно мстит. Даже язык ему не нужен. Страшные глаза…»

***

            Убравшись в кабинете после последнего урока, девушка собиралась заскочить в кабинет клуба, в котором состоит.             В коридорах пусто да тихо, лишь слышен глухой стук маленьких плоских каблучков школьных туфель.

«Чего? Но ведь все должны были уже уйти…»

            У двери стоял сгорбившийся низкий человек, с головой уткнувшись в гаджет. Знакомая шевелюра… Волосы цвета воронова крыла были рвано пострижены на уровне бровей, разделялись прямым пробором, напоминая шторы.             — А? — удивилась девушка, похлопав глазками. Пред ней стоял самый настоящий Леви Аккерман, её напарник. — Вы чего здесь делаете, Аккерман-сан? Все уже давно…             — Не твое дело, — перебил сказал, как отрезал. Его голос, однако, жесткий. Раньше девушка его никогда не слышала. То у окна зависала вновь, то слушала бред Долорес Ридель.             — Ясно, — безразлично пожала плечами девушка, хотя в момент, когда он столь нагло перебил, сердце билось ускоренно.             Заметив, как она стала уходить, Леви лениво поднял голову. Кажется, они вместе должны заниматься проектом. А завтра как раз в расписании биология, вспоминал он.             — Эй, это с тобой я должен выполнить проект? — уточнил он, вызвав массу мурашек у девушки, что молниеносно остановилась. Она застыла…

«Ну и ледышка…»

            Медленно развернувшись, дабы не разозлить «хищника», добыча опасливо заглянула в его глаза и… пошатнулась.             Его глаза были чище пасмурного неба, но в то же время пыльными, грязными, убитыми. Узкие, устрашающие очи серебряного цвета. Они, алые белки и темные круги под глазами — язык его усталости. Говорят, он сирота. Говорят, имеет лишь дядю; только вот тот, оказывается, преступник, убийца. Помимо него еще родственницу дальнюю в школе младшей. Настолько она дальняя, что уже, может, и не родственница вовсе. Не это ль его погубило? Не это ль осушило его очи? Живого блеска не видать, как чувств, эмоций бедных. Скупой иль не имеет их совсем? Один он, этот черствый парень с черными-черными волосами, грозным да пронизывающим насквозь взглядом, низким ростом и мертвенно-бледной кожей.             Мелкая дрожь стала явно ощущаться в теле, в особенности — в ногах. Они вросли в школьный пол, не давая ступить и шагу. В обратном направлении, разумеется. Отчаянно хотелось пискнуть отрицательный ответ, ломануться прочь, от греха подальше. Уже была готова дома самостоятельно сделать проект (и неважно, что придется просидеть всю ночь над ним) и со спокойной душой его сдать, лишь бы больше не предстала возможность глядеть в его серые очи.             Они были серыми, как толстый слой пыли на книгах у неё дома. Эти книжки никогда не открывались, а ежедневно в жилище были слышны уже изрядно надоевшие отговорки.             — Мне неинтересно, мам, — неловко усмехнулась девушка, почесав затылок мягких волос. — Эта классика не вызывает во мне должных чувств.

Ох уж эти отговорки…

Отговорки?

Да, отговорки.

                         Изо дня в день, каждую неделю и каждый месяц на протяжении этих трех лет обучения в старшей Кёджин девушка усердно убирается на рабочем столе, не трогая эти самые книги. Они были серыми. Темно-серыми. Совсем не похожими на его глаза. Хотя, с чего она их вообще сравнивает? Неужто загляделась еще на первом году?             А помнишь, как он мужественно выстоял в школьном коридоре, даже бровью не повел. Лишь взглядом острым стрелял, точно из винтовки, кровожадно убивая этих засранцев только им, пока слушал издевки ваших твоих и его одноклассников? А ты стояла, слушала. Лишь вздрогнула чуток от нахлынувших воспоминаний младшей школы, испугалась и, впервые встретившись с его очами убийственными, сбежала. Его глаза были темными. Темно-серыми. Прямо как пыльные обложки книг на письменном столе.

Выходит, это чувство вины?

Видимо, оно. Оно, это чувство вины, тебя до сих пор пожирает, моя милая мечтательница. Ты так замечталась, что напридумывала себе, будто взгляд его везде.

Хотя так, отчасти, и есть.             — Эй, — вновь грубо позвал её Леви Аккерман. Его глаза сейчас светлые. Он скучающе оперся плечом о ледяную стену.             Очи не блестели, но и не были сухими, как у мертвеца.             И будто не услышав его совсем, девица молниеносно низко поклонилась, выронив слово со всхлипами наружу:             — Простите!             Необыкновенное слово. Столь жалкое, склизкое и противное. Поможет ли этот ничтожный пластырь соединить разбитые осколки?             Леви цыкнул от раздражения, быстро закатив глаза и сложив сильные руки на груди.             Сейчас он спокоен, как никогда. А девчонка-то наоборот дрожит от нервов и страха, содрагаясь в жгучих всхлипах. Они выжигали на его каменном сердце противную надпись — «жалкий».             — Прекрати. Тошно от твоей жалости, — ровно сказал он, не изменив тона. Он был, безусловно, груб, но казалось, словно сейчас безэмоционально пересказывал параграф. Таким ровным, но одновременно резким был его низкий голос. От зубов четко отскакивали звуки; он — не мямля, он — правитель.             — Ладно… — Она выпрямилась. Глаза то и делали, что бегали по предметам, желая зацепиться якорем своим хоть за что-то. Страх мешает взглянуть туда, прямо в его очи. Избегает. — Да, ты… ты со мной должен делать проект.             А он глядел прямо. Настойчиво, пронизывающе, аж коленки оголенные трясутся от страха.             — Ясно, — коротко выдал он. — Встретимся через два часа у тебя, если скинешь мне адрес.             Именно так закончилась их встреча в злополучный день понедельника, вновь начавшись тем же вечером на пороге дома мечтательницы.

***

            — Проходите, — заторможенно произнесла девушка, отворив дверь шире.             Её глаза еще не привыкли столь часто видеть эту черную макушку. Казалось, сон снится. Страшный сон, в котором так отчетливо и ярко фигурируют его глаза цвета грозных туч.             — Откуда у Вас мой номер, Аккерман-сан?             Но он так и продолжил, разувшись, сверлить взглядом загородившую проход прихожей девушку. Казалось, вопрос был задан в пустоту. Или Леви Аккерман и есть пустота? Он почти всегда молчал, предпочитая говорить лишь по делу; только взгляд своих острых очей метал, словно копьё острейшее, клинок заточенный. Разрезал плоть человечью, сердца заставлял истекать бордовой кровью, зашивал рты, проделывая толстой иглой дыры, которые сразу заполняли жесткие нити. И всё это делали его глаза.             Он всегда оставался в кабинете убираться. Агрессивно, разъяренно натирал парты до блеска, превосходно мыл доску, за что его хвалил классный руководитель, Эрвин Смит. Единственный уважал юношу, но даже он не понимал, что тот убирается не для него и ненавистного любимого класса, а для себя. Леви, кажется, начинал со всем этим справляться, но только сейчас, на последнем году обучения. Возможно, он уже и не пойдет в университет, что мелькал в его мечтах, когда был еще совсем маленьким дитя. Он уже понял, что его там ждет. Остается лишь одно — исполнить другую мечту. Хотя остались ли у него силы?             — В общем, не забудьте помыть ру…             — Сам знаю.             В её комнате было душно, точно окно не раскрывалось для проветривания уже пять лет. На спальном месте теплые одеяла. По всей видимости, они с головой окутывают девушку даже в жаркие ночи мая, от чего она просыпается утром вся в липком поту.             От внезапно появившейся картины молодого человека передернуло в омерзении, заставив в презрении осмотреть кровать вновь.             Дотошно вымытые черствые руки отдавали чудесным ароматом приятного жидкого мыла. Кажется, лимонное оно.             — Руки помыть не хочешь? — жестко спросил Леви девушку, радостно вошедшую в комнату.             Выражение ее милого личика изменилось. Растерянность прилипла к глазкам, что буквально секунду назад мечтательно заглядывали в яркий экран телефона.             — В смысле?             Увидев его темные глаза, ей уже и повторять не так уж и надобно было. Девушка мигом рванула в ванную комнату, где включила на всю кран.             Вода лилась, больно ударяя нежные кисти, которые со всей небрежностью ополаскивались в стеклянной воде. Поток колючей холодной воды совсем не смущал девушку, а вот раздраженного Леви — да.             Он громко цыкнул и направился в ванную комнату, словно этот дом принадлежал ему и только ему. Настолько его вывела из себя глупость девушки. Шум сильного потока воды из крана предстал в пожирающих мыслях во всей красе.             Вот здесь девушка напевает себе под нос что-то невероятно странное, напоминая легкомысленного ребенка. Вот здесь держит руки в разгоряченной воде, окрашивая их в идеально-алый оттенок, ведь это весело.             От такой картины Леви чем-то разозлился. Сильнее нахмурились его угольные тонкие брови, что постоянно сведены к переносице прямого носа.             Его глаза сейчас не были темнее туч. Светло-серые очи юноши стали только светлее, когда он-угрюмый остановился перед тумбой с фотографиями.             Детство. Все видят его беззаботным, наивным и счастливым. Такие мечтатели обычно задаются огромным вопросом, когда кто-то не мог похвастаться сладостью этого самого детства. А у большинства, как раз, именно так.             Он не смел притрагиваться к чужим вещам. Даже не мог дунуть на деревянную рамку, несмотря на слой пыли, мигом вызвавший в нем долю брезгливости, которую он постарался прогнать сразу же. Ведь это невежливо, думал он. Это было бы огромнейшим неуважением к девушке, что живет здесь. Леви рассматривал три лица, запечатлённых на фотографии. Женщина, мужчина и совсем еще маленький ребенок. Волосы точно такие же по цвету, что и у девушки, в доме которой он сейчас нагло рассматривает вещи. Вероятно, этот младенец — она. Такие же глаза, однако широко распахнуты, словно глаголят о ее детском счастье. Сейчас она выросла, ей восемнадцать. Ее лицо тоже изменилось: глаза больше не распахнуты так широко, а даже прикрыты, точно сама Усталость это сделала. Тонкие детские, нетронутые губы сейчас искусаны, покрыты свежими ранками, на коже заметны изъяны в виде шрамов - последствий подростковых прыщей, больше нет тех пухлых щек, теперь видны скулы.             Оторвать глаза он не мог, слишком хотелось узнать, что за человек эта странная девушка.             Он ее помнит, знает. Знает ведь прекрасно. Помнит, как она сбежала, бросив его на растерзание одноклассников. Но он не зол и не обижен. Разве что совсем чуть-чуть, самую малость. Ему просто мешают её затуманенные глаза, полные абсолютно разных раздумий. Они ему даже начали нравиться с того дня, как он впервые пересёкся с ней взглядом. Он признался бы в этом, если бы хотел. Но он не хочет. Не хочет, ведь это — потеряться в мире снова. Она умрет, возможно, раньше, а, может, и позже, но это не отменяет того факта, что будет больно. Будет больно. Больно.

Кто говорил, что привязываться — легко, безболезненно и приятно?

            Нажав на облезлую ручку, что начала неестественно золотиться, ему открылась иная картина: задумчивая девушка вновь витала в пушистых облаках ранее голубого неба, будто не замечая, что сильный поток ледяной воды замораживает ее изящные кисти.             — Ты совсем идиотка? — цыкнул юноша. «Бесячая особа», –подумал он, но не сказал этого вслух.             Леви аккуратно сделал быстрый шаг в ее сторону, напугав до чертиков, и мигом схватил ее обледеневшие руки.             Холод на пальцах совсем-таки быстро ушел, несмотря на то, что их все еще топила хладная, кристальная вода. И то ли от прикосновения, то ли от смущения. Хотя, скорее всего, думает она, от всего и сразу.             Ее бледные щеки мгновенно покрылись алым румянцем, выдающим все смущение, всю неловкость, испытываемые ею в данный момент. Сердце стало качать кровь ускоренно, но не от страха, что вселяли ей его глаза. Сейчас они казались слишком очаровательными. Они тянули ее прямо в серую бездну. Бабочки тут же стали порхать в ее животе. И хорошо, что он не смотрел в ее омуты, а сосредоточенно, тщательно вымывал под теплой водой желтоватым мыльцем каждый пальчик девушки, не имея возможности и заглянуть в её глазки не то напуганные, не то слишком закрытые пеленой детского смущения.             И все же он красив. Его смолянистые волосы, его белая кожа и жесткий взгляд светло-серых глаз, которые незаметно исподлобья глядели в ее прекраснейшие сквозь зеркало. Красивые глаза.             С того дня его очи стали для нее блестеть живым блеском, а пыль с таких же серых книг мигом исчезла.             Она пыталась к нему приблизиться хоть на жалкий миллиметр, но он не подпускал. Лишь позволял себе разглядывать ее, вновь мечтающую на нудных уроках. Она так близко, но одновременно слишком далеко. Это не делает ему больно, но лишь пока. Пока не сделает ему эту жгучую боль само расстояние, он не поймет, что весь мир — сплошная боль; хоть заводи, хоть не заводи себе новые знакомства.

аннелис.