Уставший и любимый

— Дим? — раздается в тишине крохотной комнатки. От неожиданности Дубин слегка подпрыгивает на месте, но вовремя подбирается и делает вид, что он не спит с открытыми глазами, а просто хочет поправить одеяло на коленях — в комнате, мол, слишком холодно. — М-м? — отвечает тут же, отвлекается от экрана ноутбука с выражением лица то ли заинтересованным, то ли тревожным, прикрывает крышку и пытается рассмотреть лицо Калигари где-то в глубине комнаты. Но глаза, привыкшие к свету экрана, предательски не фокусируются и не видят ровным счетом ничего — только смутные контуры широкой кровати с разбросанными горами одеял. Валик никогда не любил заправлять кровать. Говорил, так он лучше чувствует. И свет в комнате редко включал — по той же причине. Дима не понимал, что это значит, что именно он чувствует лучше, почему в темноте и бардаке, но не вмешивался и поменять ничего не пытался. Чувствует — и хорошо. Дубин поправляет очки на начинающей побаливать переносице и, подумав секунду, откладывает их в сторону. Что с ними, что без — светлее не станет. А Валик так и не отзывается, будто дразнит — сам подойди. Еще и телефон выключил — экран не светится, нет маяка. Дима устало вздыхает — только-только ведь уселся удобно в кресле — и медленно, наощупь направляется в сторону постели, стараясь по пути ни на что не наступить и ни обо что не стукнуться — мизинцы на ногах ему пока нужны. — Запрыгивай, — как-то обыденно, но вместе с тем невыносимо желанно проговаривает Валик. Голосом тихим и хрипловатым — под стать атмосфере. Ни дать ни взять герой мелодрамы. Со своими странностями, но мелодрамы. — Куда? Я же не вижу ничего, — пытается оправдаться Дубин тоном извиняющимся и насмехающимся одновременно, будто действительно не знает наизусть всю планировку комнаты и не умеет уже ориентироваться в ней наощупь. Ему просто хочется еще послушать этот голос Гашпарова — в последнее время его было слишком мало в его жизни, критически мало. Нужно восполнять потери, нанесенные работой. «Сюда, сладенький», — пропело в голове голосом Валика. Что-то такое он хочет услышать от него в ответ. Но слышит лишь чистый, почти заливистый смех, будто тот прочитал его мысли. Или же ему просто смешно стало от слов Дубина о том, что он не видит ничего и не может два шага в темноте пройти до постели. Дима тут же краснеет, будто подросток, которых стыдится своих мыслей и, остановившись в нескольких шагах от кровати, думает, что его лицо сейчас наверняка светится красным, как бы абсурдно это ни звучало. Ему даже начинает мерещиться, что стены слегка озаряются красноватым светом — будто он проявляет пленку старенького фотика. Валик почти сразу перестает хохотать, и Дима уверен, что тот за ним теперь наблюдает. Глаза Гашпарова видели даже в кромешной темноте, поэтому сомневаться в том, что он видит выражение лица Дубина не приходилось. Дима все еще стоит на месте, не уверенный, что стоило вообще отзываться и отрываться от работы. Он ведь отчет для Прокопенко писал. Отчет, который должен был подготовить еще неделю назад. На душе от этой мысли становится сразу как-то неприятно, стыдливо. Херовый из него полицейский, получается. Свою работу не делает. Зато как помечтать о мужчине — это пожалуйста, это можно. — Дим, ты замерз что ли? — снова голос Валика. Не насмехающийся — скорее добрый, с плохо скрываемой заботой и беспокойством. Он отлично знает, как Диме на работе трудно. Как он ее любит, несмотря ни на что — тоже знает, поэтому отказываться, увольняться не просит. Но и смотреть, как его Дима приходит с работы на несколько часов позже остальных и чуть ли на запчасти не разваливается, как дешевое лего, тоже не может. Поэтому старается его отвлекать, давать отдыхать (или заставлять), помогает ему вспоминать, как улыбаться, проводит с ним время, пытается следить, чтобы он не работал слишком много. Вот как сейчас, например — Дима не имеет привычки следить за временем, а вот Валик — еще как. Дима пришел с работы в одиннадцать вечера, как всегда. И сразу же сел на ноутбук — снова работа. И сидит так уже четвертый час. А завтра снова на работу ведь. И хрен его знает, где он высыпается (или куда), потому что сонным или уставшим Дима позволял себя видеть очень редко — репутацию, наверно, берег. Но перед ним-то, Гашпаровым, он зачем выпендривался? — Да нет, нет, — голос такой, будто оправдывается. Надломленный, резко севший и какой-то уж больно сокрушенный. Ну вот, из раза в раз ничего не меняется — Дима все так же сосредоточен на работе. Слишком сосредоточен. А нахрена? За день устает настолько, что неизвестно как вообще до квартиры доходит, на работе ему до повышения — как до Китая раком, а он все равно пашет, людям помочь старается. В Игоря пошел, не иначе. Кто бы что ни говорил, как бы Дубин сам не отнекивался, а эту черту он у Грома взял, точно. И оно того ведь не стоит, но ему же не докажешь. Тишину плавно прерывает вздох. Вздох усталый, почти замученный — как после тяжелой работы. И Гашпаров даже не сразу осознает, что вздохнул он сам. — Иди сюда, — зовет он так же шепотом, но уже другим. Не с той игривой ноткой, но с лаской, вниманием и сочувствием, устало. И Диме, уже привыкшими к темноте глазами, даже удается рассмотреть, как ему навстречу тянется пара татуированных рук из клубка одеял. — Давай-давай, — на этот раз в голосе появляются смешинки, а ладони призывно машут. И Дима улыбается. Так искренне, как только может. Потому что Валик того стоит. Проходит оставшееся расстояние до кровати и плюхается в объятия, краем уха слыша сдавленное «Ну и кабан!» из-под вороха одеял под собой. Он крепко обхватывает шею, уверенный, что утонет, пропадет, если вдруг отпустит. От Гашпарова пахнет смесью из одеколона, мятного шампуня и чего-то необъяснимого, родного. Рядом с Валиком, в его объятиях, живется как-то легче, радостнее, спокойнее что ли. Дима проводит рукой от шеи Калигари вниз по позвоночнику, попутно неловко, будто все еще стесняясь, целуя плечи с татуировками-оберегами и выпирающие ключицы. Он знает, что Валику с ним тяжело, знает, как часто тот бывает недоволен его работой. Знает, чего ему стоит в очередной раз смолчать, стерпеть, а не высказать все то, что так долго копилось. Чего ему стоит приготовить ужин, включив фоном какое-то видео с ютуба, лишь бы не быть в тишине, а не свалить из квартиры ко всем чертям, потому что невыносимо находиться в ней одному изо дня в день. Изо дня в день ждать и гадать, когда же и насколько поздно вернется Дима, а иногда просто — вернется ли. Почти слезливое «Прости» вырывается само, но Дима знает, что давно должен был это сказать. И не единожды. Оба понимают, что молодой полицейский извиняется по делу, и Валик не донимает его расспросами «За что?». Потому что есть, за что. — Ты ведь сердишься, да? — виновато проговаривает Дима и вздыхает так, будто говорит «Конечно сердишься, надо быть ебланом, чтобы такие вопросы задавать». Словно боясь, что Валик какой-то мираж, он обхватывает руками его талию и кладет голову на грудь, слушая ровное сердцебиение и одновременно успокаиваясь. Он все еще надеется, что тот скажет «Нет». — Да, — спокойно отвечает Гашпаров и обнимает Диму в ответ, — да, Дим, сержусь, — он целует его в лохматую макушку и хочет еще что-то сказать, но слова сразу же теряются, отказываются складываться в предложения даже несмотря на то, что ему жизненно необходимо объяснить Дубину, почему — да. Он хочет ему рассказать и о том, что устал скучать по нему несмотря на то, что они живут вместе, и о том, что ему страшно и холодно каждый раз просыпаться одному, потому что Дима уже ушел или еще не вернулся. И о том, что ему кажется, что он в жизни Димы какая-то малозначимая деталь, которую можно ни во что не ставить и забыть по ненадобности — тоже. Но он не может, не хочет и боится. Боится потерять, спугнуть, оттолкнуть от себя неудачной фразой, сказанной на эмоциях. Это для других Валентин Гашпаров — само спокойствие и рассудительность, самый серьезный и ответственный человек из всех знакомых. И только Дима знает, каково бывает Вале, как ему иногда тяжело, как он хочет выплеснуть накопившееся от обиды на Диму или очередных проблем со знакомыми: накричать на кого-нибудь, разбить что-нибудь. Но, как показала практика, срываться на Диму (да и вообще, на людей), не важно, виноват тот или нет — плохая затея. И крушить все подряд — тоже. Людей и зарплаты не хватит на такое успокоение. Понимая всю разрушительность своих действий, Калигари старается держать злость в себе. Оттого и тяжело. Потому что других способов избавиться от налипших на него отвратительных чувств он не знает, а известные использовать не считает правильным. И еще тяжелее оттого, что несмотря ни на что, он из раза в раз продолжает срываться на Диму. Просто потому, что именно он чаще всего рядом. Просто оказывается не в нужное время не в нужном месте — рядом. Они пробовали делать перерыв в отношениях, давать друг другу отдохнуть и все равно из раза в раз наступали на те же грабли. Стокгольмский синдром — так говорили оба, когда снова сходились. В шутку, конечно. Но после нескольких раз смешно быть перестало. — Я люблю тебя, Валь, — проговаривает Дима, продолжая вжиматься в Калигари, отчего тот недовольно сопит и нарочито сипло и болезненно кряхтит: — Такими темпами любить скоро некого будет, — ворчит, но руки отцепить от себя не пытается и даже не собирается. Ему тоже важно знать, что Дима, его Дима — не галлюцинация, не плод собственного воспаленного насыщенной жизнью воображения. Что он здесь, рядом с ним, уставший и любимый. Потому что только так он начинает чувствовать, что они все преодолеют. Вместе.