Зайчик

Снег крупными пушистыми хлопьями падает с неба, тонкой бахромой ложась на крыши старых домов, просёлочную дорогу и карнизы школьных окон. Небо, такое серое и безжизненное, как и всё в этом посёлке, куполом накрывает, придавливает к земле, даёт почувствовать себя маленьким, слабым и полностью беззащитным. Одинокое и даже утробное завывание ветра в щелях оконных рам лишь усиливает общую тоску и безнадёгу, заставляя сильнее натянуть на бледные сухие ладони рукава вязаного свитера. Словно он может помочь, закрыть, спасти от всего окружающего мира. От тихих перешёптываний за спиной и откровенных насмешек в лицо, от вырванных чужими руками листов из тетрадей и замоченной в половом ведре обуви. От всего, что тянется вязкой тревожной массой из года в год, каждый раз напоминая о своей никчёмности. Хан переводит взгляд с тусклого пейзажа за окном на вдруг опершиеся об его парту руки в измятой школьной рубашке, уже изрядно полинявшей и потерявшей свой былой цвет. Взгляд пустых, стеклянных глаз прожигает насквозь, заставляя задрожать похлеще, чем от мороза за стеклом. Чужой голос доносится словно через толщу мутной, холодной воды. Хан определённо точно тонет, захлебывается противной субстанцией, что затекает в лёгкие, но не кричит, не зовёт на помощь. Сил и смелости поднять голову совершенно нет.       — Неприлично игнорировать внимание тех, кто к тебе обращается, не думаешь так, Хани-я? Приторно-мерзкое обращение расползается ядовитыми змеями по классу, ощущается на языке отвратительной кислотой какого-то детского лекарства. Гадкие ухмылки и смешки доносятся отовсюду, стучат по воспалённым мозгам, медленно добивают жалкие крупицы собственного уважения и достоинства.       — Ты что, совсем глухой, эй! Голос сверху звучит раздражённее, злее, а Хан всё так же смотрит на одну клетку в своей тетради, наивно полагая, что может хотя бы в этот раз его оставят в покое, забудут и бросят, как ненужную, изломанную игрушку, найдут новую жертву для выливания своей тошнотворной желчи. Чужие потные пальцы резко хватают за изрядно отросшие волосы, заставляя всё же поднять забитый, обречённый взгляд. Щёку моментально обжигает неприятное, шипящая боль от удара, распаляемая раскатом общего гоготания и улюлюкания. Голова начинает гудеть сильнее.       — Слушай сюда, ты, — за волосы снова больно дергают, — тебя манерам твоя мамаша не научила, да? Или отморозил всё, урод? Вторая пощёчина ощущается не так больно, но вдвойне неприятно, что хочется кожу с лица содрать когтями и выбросить, а потом отправить в утиль и себя самого. Какая разница, если уже нет никакого желания даже попытаться бороться?       — Жалкий хлюпик, нисколько не меняешься. Из года в год один и тот же, — тычки мясистых пальцев в лоб кажутся пистолетными выстрелами, пронизывающими черепушку, — тупой, противный, мерзкий пидор! Класс разряжается злорадным смехом, каждый старается вклинивает своё слово, да пообиднее и поколючее, чтобы клеймом осело на коже, выжглось на подкорке сознания и прокручивалось постоянно, словно на старой, заевшей кассете.       — Оставьте его. Стальной голос моментально схлопывает праздник чужого злорадства, отскакивает попрыгунчиком от стен и потолка, больно ударяясь о темечки одноклассников. Тишина повисает гробовая, мертвенная, мурашки пробегают по сгорбившимся спинам. Хан осторожно поворачивает кажущуюся чугунной голову, стараясь зацепиться взглядом за тёмную фигуру, неизменно занявшую последнюю парту. Тот самый, что первый подошёл к парте Хана, было начинает:       — А ты что, Минхо, его защищаешь? Ты на стороне этого ебанутого на голову? — болючий тычок в висок вместе со словами ощущаются взмахами хлыста, оставляющим на коже горящие полосы.       — Я сказал, оставьте. От вас слишком много шума и слишком мало пользы. Если не над кем больше издеваться, заведи уже себе щенка, Донхён-а. Имя тянется издевательски, так же, как и другое минутами ранее. Пышащие злобой глаза превращаются в узкие щёлки, стреляющие искрами и молниями, но перечить никто не смеет. Все знают, что слово Минхо — последнее. Все это уже проверили лично на себе. Звонок разбивает на осколки образовавшийся акт трагикомедии и уносит своей трелью в прошлое все паршивые фразы, звериные оскалы, одновременно с этим принося на парту скомканный клочок бумаги.

«После уроков за школой, у повешенного».

***

Под подошвами грубых ботинок жалобно скрипит протоптанная снежная дорожка, ведущая прямо за школу, к известному каждому живому месту. Уже стремившееся к горизонту холодное, зимнее солнце оставляло на промерзшей земле последние касания прозрачных лучей. Джисон сильнее зарывается носом в шарф, наивно пытаясь спрятаться от кусающего щёки мороза, и хватается за рукава парки, как за спасательный круг. На улице холодно, но в душе намного, намного холоднее. Минхо встречает его на негласно обговоренном месте, прислонившись спиной к заледеневшему углу кирпичной старой школы, взглядом буравя лес, что плотным кольцом смыкается вокруг и не пускает. Джисон до последней мелочи помнит, как однажды попал в кольцо этих сильных рук, что прижимали ближе, прикосновениями сквозь одежду обжигали и дарили такие непонятные, противоречивые чувства. Рваные обрывки воспоминаний фантомами окружают, ложатся на плечи непосильным грузом, душат. Тяжёлым взмахом головы он сбрасывает с себя приносящее боль наваждение и бесшумной поступью подходит ближе.       — Ты долго, — хрипло тянет старший, переводя взгляд на ссутулившуюся фигурку Хана, скользя по петлям в вязаном темно-сером шарфе, бежевому меху капюшона и бледному лицу со слегка заиндевевшими ресницами.       — Подождал немного, пока все разойдутся. Несколько раздражённый вздох срывается с губ Минхо, отскакивает от острых снежинок. Хан непроизвольно ёжится, словно ждёт удара, и тоже прислоняется к стене. Так безопаснее, спокойнее, так можно наблюдать, как старший выуживает из глубин кармана помятую пачку дешёвых и горчащих сигарет, как вжикает колёсико зажигалки и как он судорожно затягивается, замирая на секунды. Сейчас Джисон может без малейшего зазрения совести рассматривать профиль старшего, ловить еле заметную дрожь его длинных ресниц и откровенно пялиться на крепко сжатые вокруг фильтра бледные губы. Дым смешивается с воздухом, отравляет его и растворяется вместе с повисшими лоскутами напряжения.       — Почему ты никогда не отвечаешь? — хрипит голос откуда-то сбоку, пока младший вперивается взглядом в потрёпанные носы ботинок. Словно нашкодивший маленький котёнок, впервые пойманный на баловстве, только Хан скорее ощущает себя загнанной в капкан добычей, что уже перестала дёргаться и лишь спускает последний протяжный стон. — Почему ты терпишь это? Ответь им один раз и они отстанут же.       — Ты же знаешь, что не отстанут. И будет только хуже. Надломленный голос звучит как перекатом весеннего ручья, лившегося хрустальными потоками по улочкам и дорогам посёлка. Так противоречиво и больно, так правдиво. Минхо дергается, отворачивается снова к тёмному кольцу леса, затягиваясь последний раз и не глядя выкидывает окурок с тлеющими краями. Чернота деревьев, что виднелись вдалеке, и кипящая в ней выдуманная предками и детьми нечисть кишит, шуршит по углам, шепчет в уши. Он прав, он прав, он прав…

Ты это знаешь, знаешь, знаешь…

Минхо чертыхается громко, проклиная кажется и этот лес, и посёлок, и Хана, хоть последний не виноват в чужой жестокости. Мишень, яблочко на полосатой доске для игры в дартц — удобно бросать дротики ненависти и кипящей злобы — вот кто Хан. Он и сейчас стоит тихо, едва дыша, даже не подавая вида, что промерз до последней косточки, лишь продолжает смотреть на старшего блестящими глазами-пуговками. Минхо не выдерживает. Одним шагом сокращает расстояние, рукам сильными и крепкими прижимая задрожавшее тело к себе. Лбом упирается в чужой, наблюдая за выступившим ярким румянцем на скулах и ловя судорожное дыхание. Хан весь такой маленький в кольце его рук, беззащитный совсем. Его сломать можно в два счета, надломить как тонкую соломинку, что растут у местного пруда, свернуть шею словно слепому котёнку. Но Минхо не хочется ничего из того, что желает каждый их одноклассник. Он пальцами поддевает холодный подбородок, горячим дыханием опаляя, осторожно заглядывая пытливым взглядом в чужие — тёмные и до ужаса доверчивые — глаза и обветренными губами прижимается к чужим. Хан весь словно соткан из тончайшего ледяного полотна — постоянно с ледяными руками и в свитера кутается до самого носа. Холоден, как раненый осколком в сердце Кай, но рядом с Минхо всё ощущается словно в адском пекле, он плавится под его касаниями и невесомыми поцелуями по щекам и кончику носа. И загадай ему Джинн из волшебной лампы желание, он выбрал бы сгореть до тлеющего пепла, окончательно, лишь бы рядом с Минхо, в его руках.       — Зайчик, — обращение тянется патокой, струится по морозному воздуху, — глупый, маленький зайчик. Мой зайчик. Джисон что-то пытается сказать, но изо рта вырывается лишь сдавленный скулёж. Количество чувств запредельное для одного квадратного метра старой деревенской школы с промерзшим кирпичом и заплесневелыми устоями. Минхо кончиком носа касается ханового — холодного и заалевшего — и снова припадает к губам, в этот раз настойчивее, смелее, желаннее. Сминает податливые губы по одной, проводя рукой по отросшим прядкам к ушку, осторожно прикусывая нижнюю, проходясь по ней языком и выбивая из младшего последний воздух вместе с шумным выдохом. Много, так много всего, но одновременно так мало. Хан пальчиками цепляется за воротник чужой куртки, не притягивая, но и отпустить боясь, словно вместе с Минхо может пропасть и этот редкий, но бесценный момент колючей нежности и непонятного внимания. А Ли уходить не собирается, лишь притягивая младшего к себе ближе, и медленно углубляет поцелуй, стараясь вложить в него всё то тепло, что угольками тлеет под сердцем.       — Нас…нас всё ещё могут тут заметить, — еле-еле совладав с собой шепчет Джисон, чуть отдаляясь и пряча взгляд.       — Тогда идём ко мне. Минхо говорит это так обыденно, так непринужденно, оставляя легкий поцелуй на мягкой щечке младшего и носом утыкаясь в висок. Стоять бы так вечность под тихим хороводом снежинок да в желтоватом свете уличного фонаря, прижавшись ближе и слушая дикое сердцебиение младшего, затихшего и снова такого кроткого. Но первые тени уже опустились на искрящийся снег и последние лучи солнца убежали по чернеющим верхушкам сосен. Время утекает.       — Ну так что, идешь? Сердце норовит выпрыгнуть из глотки и растянуться алой лужицей на снегу, а все усилия Хана устаканить его терпят тотальное поражение. Пальцы, все ещё державшиеся за куртку старшего, нервно подрагивают, голова кажется наполненной свинцом и сил хватает лишь на вымученный кивок и такой же выдох. Минхо краешком губ улыбается, ладошку осторожно обхватывая, грея промерзшие пальцы, и наконец отойдя от стены ведет мальчишку за собой, приминая свежие снежинки, пока первые сумерки начали опускаться на шиферные крыши поселка.

***

Желтоватый свет старой лампы медленно разливается по дощатому полу, затекая в щели и пытаясь добраться до пружинистого дивана с колючим клетчатым пледом. Дом тонет в оглушающей тишине, скрипит крышей и оконными рамами, в которых нещадно врезается пурга. Осколками висит молчание, в момент разбивающееся отрывистыми выдохами с того самого дивана. Приглушенные, хриплые голоса звучат несколько рвано, но так трепетно, так желанно. Минхо нависает над телом Хана, в атмосфере комнаты кажущимся ещё меньше, ещё беззащитнее, наконец добираясь до пересохших губ. Целует напористо, с упоением, нещадно прикусывая нижнюю губу младшего и снова ловит такое отчаянное, но уже ставшее родным дыхание. Хан натурально задыхается под напором старшего, цепляясь пальчиками за плечи, шею, волосы — за всё, где теперь можно и нужно касаться. Не стесняется, тянет того за волосы, открывает свою шею за отворотом свитера. Минхо усмехается такой внезапной смелости младшего, переходя поцелуями на подбородок, все ближе и ближе к новому открытому участку кожи, что необходимо изучить, заполучить, присвоить себе как можно скорее, закрыть очередной гештальт их остро-опасных отношений. Младший на секунду отстраняет парня, шепча судорожно: «Подожди-и». Сам стягивает ненужный предмет одежды, откидывая куда-то в сторону и открываясь перед старшим почти что полностью. Страхи вместе с лешими, оборотнями и прочей нечистью осталися у замерзшей стены школы, сейчас внутри лишь жгущие чувства и ощущение вседозволенности. Ли конкретно подвисает на теле младшего, скрытом теперь лишь тонкой тканью безрукавки, на острых плечах и ключицах, родинках, звездным скоплением раскинутом по рукам. На решительных глазах, что смотрят выжидающее, доверчиво, умоляюще. Ладони сами тянутся к младшему, перетаскивают его на упругие, крепкие бедра, прижимая как можно ближе, не оставляя ни сантиметра. Пальцы невесомо перебирают позвонки под синтетикой, пока дыхание снова обжигает изгиб шеи и на этом месте расцветает первый розовый бутон. Минхо смотрит на него зачарованно, как на что-то нереальное, недосягаемое до этой минуты. Что-то, что стало своим в одночасье. Из мыслей выводят пальцы младшего, с непозволительной нежностью перебирающие русые пряди на затылке, и едва заметное по губам: «Продолжай». Глаза-бусинки блестят светом желтой лампы и доверием. От такого уверенного, но податливого младшего дыхание кислород перекрывается где-то глубоко в легких, глаза застилает поволока и хочется лишь одного. Обладать. Целиком и полностью. Минхо снова припадает губами к шее, оставляя новые и новые засосы и укусы, наслаждаясь глухим дыханием Хана, что к себе сильнее за волосы притягивает и нетерпеливо елозит на чужих бедрах. Ли хрипло смеётся.       — Где ты такому выучился, а, зайчонок? — спрашивает тихо, за подбородок к себе поворачивая и большим пальцем очерчивая контур влажных, покусанных губ. Чертовски притягательно.       — Ни-нигде, — так же тихо отвечает младший, лбом прижимаясь к чужому и осторожно и полюбовно проводя пальцами по щекам, заключая в своеобразную ловушку. Минхо определенно точно уже попал в ловушку под именем «Хан Джисон». — Просто доверяюсь тебе. И улыбается. Так ярко, как никогда солнце не могло с их Богом забытом захолустье, как ни один фонарь на близ лежащем шоссе. Минхо губки складывает в удивленное «О», утыкается в плечо младшего и сгребает того полностью к себе в руки, словно пытаясь слиться, раствориться в нём. Стук сердца делится один на двоих, а ухо обжигает томное ханово: «Пожалуйста, продолжай» и легкий укус в мочку. Кто-то очень быстро перенимает чужие привычки. Ли обводит ладонями худые бедра в темных школьных брюках и резко дергая на себя, выбивая из младшего первый полустон. Но Минхо планирует довести того до края. Рукой скользит вдоль сияющей темными пятнышками шеи, судорожно вздымающейся груди, решетке ребер и плоскому подтянутому животику прямо к кромке с блестящей пуговицей и молнией. На секунду поднимает взгляд на младшего, немо спрашивая разрешения и, получив утвердительный кивок, вжикает металлической собачкой. Хан чуть приподнимается, позволяя старшему достать изнывающей член из мешающего вороха одежды, и дышит еле-еле, ощущая всё на грани. Минхо рукой двигает по органу, истекающему естественной смазкой, проводит ладонью полностью, лишь слегка задевая головку, и снова возвращается с глубоким поцелуем к губам младшего, даря ещё больше эмоций в один миг. Воздуха начинает катастрофически не хватать, когда младший волной извивается на старшем, заставляя того рвано выдохнуть в поцелуй. Маленькие пальчики скользят по его торсу, все еще скрытому за тканью футболки, и тянутся ближе и ближе к чужому возбуждению. Минхо в упоении откидывает голову на спинку дивана, ощущая ханову ладонь сквозь жесткие джинсы одновременно с неумелыми поцелуями на своей шее. Сердце застревает где-то в глотке, когда Джисон тоже проводит ладонью по члену Минхо, создавая такое необходимое сейчас трение, поцелуями переходя ниже, к ключицам и совершенно забывая о всех рамках приличия. Минхо не выдерживает его. — Малыш, погоди, — Минхо останавливает разгорячившегося младшего, заглядывая в его сияющие, покрытые пеленой глаза, — у меня нет ничего здесь, так в этот раз обойдёмся так? — В этот раз? — Обещаю, — тягучий голос посылает мурашки по всему телу, пока Ли обхватывает своей ладонью оба члена и устраивая младшего на своих бедрах удобнее, замечая его очаровательное смущение, — в следующий раз я подготовлюсь лучше, — и резко двигает рукой. Два стона звучат в унисон, сливаются, разбиваясь о дребезжащие от пурги стекла, и срывая все тормоза окончательно. Джисон старается удержать себя, царапая коготками шею и плечи Минхо, упиваясь стонами и толкаясь в его руку, что так хорошо и правильно сейчас обхватывает их, проводит резко и быстро, подводя к точке невозврата слишком скоро. Ли тонет в ощущениях, в младшем, извивающемся и забывающемся в прикосновениях на нем, в его сиплых просьбах «хён, быстрее, пожалуйста, хён, не останавливайся» и почти утробно рычит, чувствуя накатывающую волну тепла внизу живота. Он свободной рукой прижимает Хана ближе, тычется в его губы, кусается, но не прекращает движения рукой. Головку младшего обводит пальцем, оттягивая плоть и слегка надавливая, ускоряется, слыша первые такие громкие стоны младшего. «Музыка для ушей». Джисону хватает еще пары минут, чтобы излиться в руку старшего, обессиленно наваливаясь на него. Минхо проводит ладонью по спине, собирая остатки дрожи и трепета, и доводит себя рукой самостоятельно. В комнатушке снова воцаряется тишина, нарушаемая лишь дыханием с закутка дивана и шуршанием старого пледа. Ли вытирает руку о свою футболку, сразу снимая ее и выкидывая за пределы досягаемости. Ладони расслабляюще проводят по острым плечам в кровоподтеках, тонким рукам, устроившимся на груди старшего, осиной талии, худым бедрам. Хан, сморенный внезапной усталостью, не может даже разомкнуть веки, лишь тычется в шею Минхо носом, пыхтит, пытается обнять и шепчет что-то неразборчивое.       — Что говоришь, зайчонок?       — Говорю, — голос уставший, льётся медленно, но довольно, — ты футболку снял только после всего. Нечестно. Минхо смеётся искренне с этого заявления, треплет младшего по волосам. В груди разливается раскаленное железо и пылающее желание больше не отпускать его из своих объятий. Клетчатого колючего пледа достаточно, чтобы накрыть обоих, да еще и подтолкнуть сбоку, но сил хватает лишь на невесомый поцелуй в щёчку и еле слышное:       — Милый, милый крохотный зайчик, трусливый и маленький. Хан морщит носик, целует в ответ и также еле слышно спрашивает:       — Но твой?       — Мой.