На чужом не построишь

      Её жизнь была совершенно обычной до всех событий, связанных с Ханом.       В родной деревушке, среди раскиданных деревьев, редких ручейков и диковинных растений, Дану любили многие, пусть и не все, каждый относился к дочери вождя с заботой, стоило ей появиться на свет. Родной Дамир, живший по соседству, посмеивался над её желанием стать полноценной главой всей общины, однако, не оскорблял, не унижал, пытался прислушиваться к её советам и соблюдать их, искренне и разумом понимая, что она, на самом деле, права; девушку в их доме считали столь же умной, сколько и красивой, а дурнушкой себя она никогда не находила. На всей ближайшей земле, Дана была одной из немногих женщин, поцелованных огнем, непокорно рыжие косы ей достались, как поговаривают, от прабабушки, а зелёные глаза, обрамлённые золотистыми ресницами, — уже от матери, погибшей при загадочных обстоятельствах. Отец души не чаял в маленькой дочери, пускай она была его единственным ребенком и род продолжить не могла, так как являлась девочкой, а не ожидаемым мальчиком; впрочем, головка её от этого хуже работать не стала, даже напротив: ей хотелось доказать, что и девица может добиться быстрого возвышения на пьедестал, наравне с мужчинами. Дамир и батюшка шутили, считали это не всерьёз, но никто из них и не думал острить, когда наглая, веснушчатая тростинка-девчонка предложила отличную военную тактику. Ей тогда было лишь тринадцать, но знаниями своими походила на шестидесятилетнюю старуху, повидавшую жизнь. Помнится, как-то в их деревне ходили слухи, небылицы, мол, в ней какая-то ведьма переродилась и теперь командует мужчинами, которые её в прошлом обидели; разумеется, никто в их семье подобным бредням не верил, зато другие знатные рода охотно слушали и потом старались обходить растущую девушку, считая её дурным предзнаменованием. Наверное, так бы и продолжалось, если бы в один из дней её отец не задумался, что не дело это — когда такая девушка без жениха.       Удивительно, но кандидат на столь почётную роль нашёлся безумно быстро, со скоростью коня Дамира, который к тому времени задирал юбки всем местным молоденьким вдовушкам. Семья жениха была более, чем дружелюбной, но сама Дана не особо доверяла Ардэну; он был из соседней деревни, почти что у границы из земель, слыл сильным, но простачком, в то время как его сестра Амуна заправляла всей их землёй, что девушку несказанно порадовало: значит, парень будет не против, если жена будет всё решать за него. После первых трёх встреч, где они были в обществе сватов, Ардэн решился на нечто более смелое; они сидели у костра, где тихо тлел хворост, лишь вдвоём, так как все ушли спать и набираться сил на завтрашний праздник урожая, где будет объявлено о помолвке. В ту ночь его голова покоилась около её колена, а сама Дана отчего-то смутилась совершенно по-девичьи, когда он вдруг стал целовать её ладонь, будто пытаясь согреть ещё сильнее. Глупый дурачок, но от подобных телячьих нежностей на груди, в самом сердце цвели розы, румянец распускался на щеках, а сама девица — главная в деревне после отца и брата, наученная грамоте!... — улыбалась, как обычнейшая совершенно счастливая невеста. Невольно покраснев даже ушками, она не отказала себе в удовольствии представить, каким же Ардэн будет мужем и отцом. Ей уже очень хотелось, чтобы дети пошли в него выносливостью и силой, а вот разумом и другим внутренним качествам — в неё саму; только доброта супруга должна остаться у них: она до сих пор не забыла, как заботливо парень переживал за сестру на деревенском празднике, когда та сидела одна, и как ласково обращался с совсем юными жеребчиками, тонконогими и беспомощными. Он не согнал их к матерям, а аккуратно подвёл каждого поближе к стаду, чтобы тот точно не испугался. Слишком хороший, слишком самоуверенный, он пытался честно слушать всё, что она говорит, какие сказки узнала, но засыпал мракт на половине сказанного, и девушка сдавалась: убирала записи пощалоше и гладила его по коротко стриженным волосам, остро-торчащим, как у ежа. Это были хорошие дни. Дана готовилась стать женой и матерью его детей, а Ардэн обустраивал их будущее серецнок гнездо, дабы там нашлось всем места; очаровательно да и только.       А потом появился Великий Хан со своими людьми. И всё упало в чертоги самих шайтанов.       Дана улыбалась сквозь слёзы на свадьбе, но никто ничего не заметил, ведь чело невесты закрывала богато расшитая вуаль зеленого цвета, такого же изумрудного оттенка, как и ее свадебный наряд, который показался ей похоронным саваном; вокруг шумел пир, смеялись и танцевали люди, ей же чудилось будто вином была кровь, а она — главным блюдом вечера. Это был её единственный день траура, тот день, когда пришлось слиться с маской; девушке никогда не приходилось приманивать к себе мужчин, как-то заставлять их смеяться над её шутками: наоборот, из них двоих Ардэн всегда старался рассмешить ее, вызвать искреннюю улыбку невесты. Но новый повелитель был совершенно не таков. Разумеется, порой она пыталась разглядеть в его чертах Ардэна, но быстро перестала: нечего лить слёзы по тому, кто так легко отпустил её. Изменник, предатель, отдал её какому-то незнакомцу, мужчине, чей гарем полнился женщинами с разных концов мира; даже Амуна там была, к сожалению. Смотреть в глаза своей возможной сестре было ужасно, даже хуже, чем завлекать Хана. Дану до сих пор мутило каждый раз, когда она вспоминала тот разговор с отцом и Дамиром, которые твердили, как важен этот союз и скольким будет им обязан их правитель, когда возьмёт её в жены; остальные пять наложниц, томящихся во дворце, по какой-то причине, их ни капельки не тревожили. Слишком глупые, чтобы быть соперницами, слишком некрасивые, чтобы стать фаворитками: они все казались росой с одного листа. Рыжеволосая девушка, с извечно-веселой улыбкой, запомнилась Хану, а вот в сердце её места для него не оказалось, как бы она не пыталась забыть и жениха, и родную деревню, где её кличат и по сей день дурной ведьмой, соблазнившей правителя. Во имя Аллаха! Сама Дана с удовольствием бы отдала все украшения и дорогие платья лишь бы хоть на день вновь стать обычной дочерью вождя и невестой молодого, смешливого парня с соседних земель. Иногда ночью она просыпалась в поту: забывала его лицо, и потом оставшиеся сумерки рисовала на листах лик прошлого возлюбленного, лишь бы не потерять его хотя бы из головы. И прятала. Конечно же, прятала все эти пергаменты, когда чётко запоминала очертания Ардэна. Засыпать так ей всегда было спокойнее, чем в слезах и с колющей болью в самом сердце.       Быть женой Хана — удел не простой. Всегда приходиться быть начеку, чтобы никто не тронул ни тебя, ни твоих детей, коих у неё было к этому времени уже два: обе девочки, что, впрочем, ситуацию никак не облегчало. Все пытались отдать ее малышек на воспитание куда подальше, всюду была опасность, а она не могла защитить их, даже если бы за её спиной стояла вся армия Хана, который от ее жалоб лишь отмахивался, мол, это бабские страхи; напыщенный козел, возмущалась она мысленно, когда он лежал около неё. Будь её воля, она бы задушила его подушкой и бросила бы тело свиньям на еду или черни врагов на потеху. Сколько человеческих судьб он разрушил? Скольких невинных женщин опорочил? Многих наложниц он получил из странствий, других же ему отдавали, как залог верности. Некоторых из них Дана даже знала лично. Большинство девушек принадлежали к знатным родам и имели богатое приданное, порой у них были женихи, которые либо погибали на войне, либо отдавали своих возлюбленных своему новому повелителю. Глядя на то, как несколько из них возвращается за ними, просят дозволения забрать взамен за богатства, — даже опороченную, даже с чужим ребёнком!... — и как правитель любезно позволяет им это, Дана очень надеялась, что когда-то и её Ардэн решится на это. Однако, не всегда всё было радужно, порой Великий Хан из скуки не щадил несчастных юношей и заставлял их бороться за любовб, а наложницы, увидев жестокую смерть своих любимых, не могли больше сражаться и сами отправлялись вслед за ними. Дана бы и сама так сделала в первые месяцы после свадьбы, но не успела: носила в своём чреве ребёнка этого убийцы. Потом не смогла оставить своих дочерей один на один с этим миром. Пожертвовала своей возможностью избавиться от навязанного, нелюбимого мужа в угоду счастья детей.       В один из дней всё изменилось. Дана даже не смела мечтать о подобном, после рождения второй девочки.       Она занималась в саду, вышивала в одиночестве, падкая на тишину, когда чьи-то руки обхватили её за талию, силком прижимая к себе и заставляя покрыться мурашками. Хан?... Но он обычно приходил в её покои или звал в свои, и то лишь вечером или совсем под ночь. Тем временем невидимый мужчина за её спиной коснулся её руки ладонью, смутно-знакомой; пальцами пробежался по узкому запястью и тонкой кисти, лаская самыми кончиками. Дана занервничала; может, какой-то мужчина-советник перепутал её с сговорчивой служанкой и решил задрать ей юбки? Но ведь во дворце из рыжих лишь она, да молоденький евнух... Прикасались всё также осторожно и бережно, а сама девушка разъяренно скривилась в нервной гримасе; ей головы не видать, если она будет тут миловаться с совершенно чужим ей юноше! Развернувшись, она, однако, застыла, черты её заострились, а глаза дёрнулись, блеснув слезами. Перед ней был смущённый Ардэн, который тупил глаза в пол, вызывая у неё знакомые приступы совершенно девичьего умиления. Её ладонь невольно потянулась к его лицу, обвела контур по-мужски суровых губ, коснулась чуть впалых щек и робко прикоснулась ко лбу, когда из глаз всё же хлынули непокорные слёзы. Она впервые могла настолько открыто рыдать, лишь ему она могла полностью доверить свою искреннюю боль, зная, что он не оттолкнет. Ардэн только прижал её к себе, обнимая и вдыхая давно-позабытый аромат рыжих волос, за которые все мальчишки в его деревне считали её ведьмой, а он окунал их головами в землю. Храня молчание, они медленно направлялись в сторону её покоев, которые сегодня никто не охранял.       В тот день случилась их первая близость.