Та, что прядет нити

В Бергмарк верят: высоко, за снежными вершинами гор, за густо-серым тяжелым небом, живет та, что прядет нити. Нити эти совсем разные — блеклые и пестрые, длинные и короткие, гладкие, точно первый лед, сковавший озеро, и неаккуратные, спутанные. Нити эти — смертные жизни. Люди, глупые в своей бесконечной дерзости, полагают, будто владеют своей судьбой, однако правда в том, что все судьбы в руках той, что прядет. Никто не знает, какова она: молода или стара, красива или уродлива. Известно лишь то, что она насмешница. Иногда, устав от своей бесконечной работы, она шутки ради сплетает нити между собой, обрекая на неизбежную встречу и неразрывную связь. Кто-то говорит, что подобное — великое благо и удача, потому как крепче любви быть не может. Другие же, более осторожные, опасаются: что, если одна нить окажется короче другой? Каково будет тому, кто останется один? Не лучше ли вовсе не знать счастья? «Лучше не знать», — повторяет Вольфганг фок Варзов. За окном глухо падает снег, и кажется, будто плотная белая завеса навеки разделяет до духоты протопленный кабинет и весь остальной мир, темный, враждебный и яростный. Вольфганг не любит жару, но его оруженосец вечно мерзнет, и стараться ради него быстро стало привычкой. Не привычкой — судьбой. Та, что прядет нить, жестоко пошутила над тем, кто не слишком-то в нее верил, пошутила в тот миг, когда маркиз Алвасете посмотрел Вольфгангу в глаза, и тот почувствовал себя связанным по рукам и ногам, связанным лазоревой нитью, что крепче корабельных канатов. Все прежние обещания превратились в пустой набор слов, вся прошлая жизнь вдруг выцвела. Лазоревая нить оплела горло, точно ошейник. Сердце замерло — и застучало чаще. Говорят, те, чьи судьбы переплетены, всегда узнают друг друга. Вольфганг смотрел в синие глаза и понимал: это правда. По крайней мере, для него — правда. Вольфганг не обладал богатым воображением, но сейчас видел словно бы наяву, как нить его жизни, основательная, темно-серая, переплетается с лазоревой и тонкой. Не нитью даже, лентой. На мгновение захотелось отвести глаза и трусливо сбежать, и никогда больше не видеть этого диковатого красивого мальчишку. Но Вольфганг не мог уйти. Он откуда-то знал, что без него маркиз Алвасете — Рокэ — пропадет, погибнет, погрязнет в своей бездне, которую никто, кроме него, Вольфганга, не сумеет удержать в узде. И в тренировочном бою Рокэ дрался так яростно, будто от этого зависела его жизнь и честь. Он ничего не боялся, он словно бы весь состоял из пламени и ветра, и его внешняя хрупкость была подобна изяществу смертельно разящего кинжала. Рокэ отчаянно нуждался в ком-то, способном удержать его на краю пропасти и не позволить сгореть изнутри. Он, несомненно, был талантлив, получить такого оруженосца — большая удача, и Вольфганг чувствовал, что из всех людей только ему одному под силу не упустить его. Иначе отчего нити их жизней так крепко переплелись? Потом, спустя месяцы, Вольфганг размышлял: что, если это лишь жалкое оправдание своей… мгновенно вспыхнувшей привязанности, если не сказать грубее? Хрупкость Рокэ была обманчива, равно как и его порывистость. Он и сам, безо всякой поддержки, ловко танцевал на грани, отделяющей удальство от безумия. И все же Рокэ мог увлечься, он был слишком молод. Вольфгангу нравилось верить, что только он сумеет поймать его в случае необходимости. Вольфгангу нравилось смотреть, как тонкие ловкие пальцы сжимают эфес шпаги, нравился тот небрежный жест, каким Рокэ перекидывает свои длинные шелковые волосы с плеча на спину, нравилось, что тот спрашивает совета, когда и сам знает верный ответ. Нравился тот смутный отблеск невысказанной просьбы, что Вольфганг временами ловил в синих глазах. Хотя, быть может, просьба это была лишь миражом, иллюзией, следствием выпитого вина, которое рядом с Рокэ пьянило чересчур сильно. Иногда Вольфганг думал: что, если дело не в переплетенных нитях, и не в красивой чуть высокомерной улыбке, и не в тонких запястьях и острых ключицах в обрамлении кружева, и не в ощущении темной мутной бездны, которое Рокэ неизменно носит в себе, бездны, от которой хочется его спасти даже ценой своей жизни. Что, если это некое пошлое южное проклятье, приворот, насмешка самовлюбленного юнца, привыкшего к всеобщему восторгу и поклонению? Такие мысли неизменно пробуждали внутри волну тупой, жестокой ярости, и Рокэ хотелось наказать за эту его обманчивую слабость, за собственное желание согреть и спасти, за многозначительные взгляды, полные невысказанных просьб, за наверняка расчетливо соприкоснувшиеся пальцы в те моменты, когда Рокэ вручал ему бокал. Разумеется, Вольфганг не поддавался этой темноте, и никогда не поддастся. Разве что во снах, но в них все было иначе. В них Рокэ смотрел на него так же томно и пристально, но никогда не молчал. Он садился совсем близко и шептал, что давно хочет узнать, как это — с мужчинами, и готов доверить себя и свою неопытность только Вольфгангу и никому другому. От этих слов становилось душно, и хотелось уступить им, сделать все, как Рокэ хочется, но Вольфганг не мог. Он отодвигался, лгал, что вовсе не заинтересован, сбрасывал с себя худые наглые руки. Рокэ неизменно обижался. Он вскакивал со своего места, краснел, тяжело дышал, шипел, что в таком случае пойдет и отдастся первому встречному, который захочет его взять. Раз он не нужен, раз его чувства невзаимны, то какая разница, с кем пропадать? Эти слова были очередной игрой и пошлейшей из уловок, но Вольфганг велся, велся так легко, будто и сам был мальчишкой. Он не давал Рокэ уйти, ловил за костлявое запястье, дергал на себя — и всякий раз, как это бывает в подобных снах, пропускал момент, когда хитрый мерзавец оказывался у него на коленях. — Наглый щенок, — Вольфганг грубо оттягивал темные волосы. — Думаешь, получишь все, до чего можешь дотянуться? Рокэ нахально ерзал, скалил красивые ровные зубы и выдыхал: — Да, думаю. Но разве я не прав? Он был прав, и Вольфганг доказывал это с излишним пылом: целовал так, что воздуха едва хватало, укладывал на стол лицом к себе, чтобы смотреть в синие глаза, однако брал его, горячего и узкого, осторожно, чтобы не причинить боли. Этого для Рокэ всегда оказывалось мало, и приходилось опять подчиняться, украшать светлую кожу синяками, расцветающими голубым и лиловым, и быть грубым, когда хотелось оставаться нежным. К счастью, это были лишь сны. Вольфганг умел держать свою похоть в узде и знал: он никогда не сорвется, только не с Рокэ, таким порывистым и в глубине души чувствительным, да и близость с мужчинами никогда его по-настоящему не привлекала. Знал он и то, что Рокэ никогда о таком не попросит. Тихо падает снег; в дверь громко и весело стучат, и Вольфганг отворачивается от окна, чтобы встретить гостя. Рокэ, это самоуверенный паршивец, безошибочно чует, когда на него больше не сердятся. «Я не могу не него сердиться, — думает Вольфганг, глядя в синие глаза, что блестят, точно снег в лунном свете. — Никогда не смогу». Он простил бы ему любой грех, а уж мертвого Карлиона… К тому же эта самонадеянная авантюра принесла успех. Иногда Вольфганг тоскует по тем временам, когда военные победы и Талиг были всем, что имело для него значение. Это было невозвратимо давно, до того, как некая безжалостная сила сплела их с Рокэ нити судеб воедино. — Я обещал вам «Черную кровь», — Рокэ улыбается так сладко и красиво, что сердце замирает. — Обещал он! Ты меня в гроб вгонишь, — повторяет Вольфганг в бессчетный раз. Лицо Рокэ неожиданно становится излишне мрачным и серьезным. — Кого угодно, только не вас, — на его губах мелькает хитрая улыбка. — Кого угодно вместо вас. Вольфганг вздыхает. Ну вот и как прикажете на такого злиться? — А, кошки с тобой, — он машет рукой. — Наливай, раз пришел. Они пьют, и снова Вольфганг чувствует себя куда пьянее, чем ему стоило бы быть. Определенно, все дело в Рокэ, в его наивных южных чарах, в цепких взглядах, которые он сам едва ли способен оценить. Это не кокетство и не расчет, это всего лишь то, какой Рокэ есть. Для Вольфганга его слишком много и одновременно недостаточно, было, есть и будет. — А это правда, — тянет Рокэ, и его узкая ладонь ложится чересчур близко к ладони Вольфганга, — про ту, что прядет нить судьбы? От этого вопроса, невинного и насквозь разящего, пробивает дрожь. — Нет, — лжет Вольфганг. — Откуда ты… Кто тебе рассказал эту легенду? — Да так, болтают, — Рокэ неопределенно дергает острым плечом, и от этого жеста внутри становится горячо, и хочется сорвать с него эту тонкую рубашку, прильнуть к горлу губами, укусить бьющуюся под бледной кожей жилку. Но этого не случится, не теперь, никогда, ни за что. — Я, знаете, почувствовал что-то, — продолжает Рокэ. — В тот день, когда вы меня… взяли. Выбор слова выглядит откровенно неслучайным. Во рту становится предательски сухо. — Что же ты почувствовал? — спрашивает Вольфганг, сделав глоток вина и не ощутив его вкуса. — Словно бы кто-то переплел наши с вами судьбы, — отвечает Рокэ. — А может, это случилось раньше. Когда вы приехали в Лаик, чтобы на меня посмотреть. Я запомнил вас. Вольфганг знает: нужно сказать нечто холодное, колючее и правильное, чтобы навеки оттолкнуть, чтобы если уж не разорвать эту проклятую неразрывную связь, то хотя бы ослабить. Но все это без толку. Вольфганг смотрит в синие глаза — и бесконечно в них тонет. Проваливается в ту бездну, которую Рокэ наметил для себя одного и в этом просчитался, и никакие слова, даже самые жестокие, этого не изменят. — Рокэ, — собственный голос кажется Вольфгангу жалким. — Не надо играть с судьбой. Не дразни ее. — Но что случится, если я сыграю? — мурлычет Рокэ. — Мне обычно везет в игре. Он встает, подходит ближе и нагло садится на край стола. — Вы снова не верите в мою победу? — выдыхает Рокэ — и становится почти таким же, как во сне. Он просит, и отказать ему невозможно. «Я никуда тебя не отпущу, — понимает Вольфганг и смотрит в упор на свое помешательство — и словно бы на ту, что прядет нить. — Но ты все равно уйдешь, ты не можешь быть вечно подле меня, нельзя запереть ветер, преступна сама попытка…» Их бестолковая интрижка не принесет никому счастья, это ясно, и ни к чему подкармливать бездну, ни к чему это вечное напоминание о том, чем могла бы стать их связь. Эти нити никогда не разойдутся, они будут всегда, но только им решать, станет их вынужденная близость родственным мягким теплом — или пожаром, что выжжет из души весь свет. — В этой битве нельзя победить, — говорит Вольфганг, не отводя взгляд. Рокэ смеется. Он еще молод, и вечная боль, вечное напоминание об утраченном для него — просто слова. Он привык побеждать, и сейчас тоже побеждает: его губы настойчивы, даже нахальны, они пахнут вином, и Вольфганг малодушно позволяет целовать себя, и соскользнуть к себе на колени, трогательно вцепившись в плечи, — тоже. Он прижимает Рокэ к себе и с каждым поцелуем все отчетливее видит, что будет. Видит, что Рокэ, конечно же, ускользнет от него, потому что никакое предназначение не перебьет его тягу к приключениям; он будет любим, он будет предан, он обзаведется головной болью и привычкой устало тереть переносицу; он будет скучать по Вольфгангу, но никогда не задержится рядом, и так будет лучше для обоих, потому как если пробыть вместе долго, то уйти не выйдет. Вольфганг знает, что, к счастью, его нить оборвется раньше; он видит себя мертвым, видит Рокэ, повзрослевшего, но такого же тонкого и ослепительно красивого, подле своего тела, видит горькие слезы, что текут по его щекам. «Бой графа фок Варзов — мой бой», но это не навсегда. Рокэ нужно выигрывать свои битвы, и чем скорее, тем лучше. — Ты не должен оставаться со мной надолго, слышишь? — хрипло произносит Вольфганг, оторвав наконец Рокэ от себя. — Иначе я тебя не отпущу. Запру тебя в темнице, ясно? Это явно не те слова, что хочет услышать порывистый юнец, невесть что себе выдумавший, но других слов у Вольфганга нет. — Вам не понравилось? — с удивительной для себя неуверенностью спрашивает Рокэ, и его губы дрожат. — Понравилось, — ложь унизительна и не имеет смысла. — Очень. Но я не стану заходить дальше. Никогда. И если ты уважаешь меня, как своего командира, как наставника, как… как друга, я прошу тебя: не делай так больше. Не пытайся дразнить те силы, что сильнее нас обоих. На лице Рокэ, таком открытом и смущенном, читается слишком много чувств. Вольфганг поневоле захлебывается в них и понимает: это не последняя попытка соблазнить, будут и другие, более изощренные и хитрые. Рокэ не из тех, кто сдается, а что до него самого… Он допускает, что однажды поддастся, возненавидит себя, но поддастся. Он надеется, что этой беды с ними никогда не случится. — Простите меня, — Рокэ неловко поднимается с его колен и отходит в сторону, унося с собой запах вина и еще чего-то, юного и по-южному солнечного. — Я не… — Все прощено и забыто, — заканчивает за него Вольфганг и тускло улыбается. — Мы оба выпили лишнего. Иди к себе, пожалуйста. Мы поговорим завтра. Медленно выдохнув, Рокэ кивает и послушно уходит. Вольфганг остается один, со своими страхами и предчувствиями, со своим мучительным искушением. Он знает, что во сне снова не сдержится, и на этот раз Рокэ не придется уговаривать его на грубость. Мальчишка получит все и даже больше, и за себя, и за настоящего и недоступного Рокэ. В Бергмарк верят: высоко, за снежными вершинами гор, за густо-серым тяжелым небом, живет та, что прядет нити. Глядя на белую пелену за окном, Вольфганг малодушно просит ее обрезать свою нить поскорее.