Доверяя друг другу

       Она не могла смириться с мыслью о том, что ее бросили; ее бросила родная сестра, и это часто, слишком часто напоминало о себе — навязчивые голоса, что обвиняли, просили, смеялись, — сводили с ума. Джинкс по ночам часто не могла уснуть — всё думала об этом, о голосах, о Вай, о Силко. Думала и закрывала глаза руками, всеми силами стараясь не выцарапать их; обжигающие горло крики она растворяла в подушке — сжимала ее и прижимала к лицу. ...Где-то глубоко в душе Джинкс хотела задушить себя. Иногда она смотрела на остро заточенные ножи с замешательством. А затем незаметно наступало утро; Силко стучался в дверь тихо, ненастойчиво, но Джинкс слышала его. И впускала. Обнимала сразу же, как только он присаживался рядом, и зарывалась носом ему в плечо; странно-едкий запах непонятной химии, которым пропиталась его одежда, ободрял и заставлял чувствовать себя нужной. В такие моменты всегда становилось тепло, даже если в комнате было сыро и жутко. Силко был для нее особенным. Джинкс думала об этом непростительно часто. Силко был тем, кто понял ее, принял прежние страхи и превратил их в достоинство, гордость. Силко был тем, кто искренне гордился Джинкс — новой девчонкой, наплевавшей на слабость и сомнения. Силко был тем, кто полюбил Джинкс — сходящей с ума по ночам девчонку, которая слушала писки и упреки в своей голове и принимала их за правду. Силко был тем, кто верил ей. Доверял. И Джинкс доверяла ему точно так же. И любила его. Каждый раз, когда в голове кипели воспоминания о жестоком прошлом, Силко гладил ее по плечам и крепче, ближе прижимал к себе. Шептал на ухо, что это пройдет, что нужно успокоиться и он рядом. Срабатывало. Силко попросту понимал ее. И любил. Она была для него родной дочерью. Любимой дочерью. Она любила его негласно. Не говорила громких слов, не выражала ласку; но, когда Силко невзначай, втайне ото всех, трепал ее по голове или просил помочь с лекарством, она улыбалась краешком губ и совсем не грубила. Втайне ото всех она не могла грубить ему. Попросту не могла. Джинкс понимала его тоже. Даже когда Силко сидел в кресле уставший, неимоверно измотанный от глупости прислужников, Джинкс сидела на балке на потолке и пыталась поддержать, иногда — развеселить. Впрочем, ей всегда это удавалась. Силко улыбался слегка, но глаза выдавали его — блеск в них казался яркими звездами, как на ночном небе. Джинкс улыбалась тоже. И в эти минуты забывалось всё. Все проблемы, вопросы, смятения, голоса и злость, смешанная с ненавистью, — всё исчезало вмиг. Силко стал отцом для Джинкс. А Джинкс — дочерью. Они не были родными по крови, но и не кровь им нужна была для связи. Они были особенными друг для друга. И не думать об этом они не могли. Хотя Джинкс и повзрослела, стала самостоятельной, Силко она не бросала. Никогда бы она не сделала этого — это стало ясным еще с самого начала, когда Силко пообещал ей. «Мы всем им отомстим». И даже после всего случившегося она ничуть не сомневалась в своем решении. Она всё еще любила его. И доверяла. И верила в эти слова. Оставалась преданной ему до самого конца. Потому что Джинкс — его дочь. Потому что Джинкс его любила. Потому что Силко для нее был особенным.