Неприкаянные души

Румина осторожно прикрыла дверь за собой и сделала несколько шагов вперёд. – Тут кто-нибудь есть? – на всякий случай окликнула она – вполголоса, чтобы не услышали за пределами помещения. В туалете стояла тишина, слышалось лишь слабое журчание воды. Выждав несколько секунд, девушка обернулась и тронула дверь палочкой: – Коллопортус. Раздался лёгкий щелчок замка. Волшебника это остановит от силы секунд на пять, но по крайней мере сюда не войдёт сходу мистер Филч. Делать ему тут вроде бы нечего, но кто знает? Румина двинулась вокруг колонны с раковинами, которая напомнила ей восточный фонтан. Всё вокруг облупилось и потрескалось, кое-где висела старая паутина, но всё же это место было куда симпатичнее, чем она ожидала. Где ещё, кроме Хогвартса, свет в старом туалете вместо свечей дают ажурные окна во всю высоту стен? Да и неприятного запаха не было, разве что немного тянуло сыростью. Она дошла до ряда кабинок, немного поколебалась и открыла одну из дверей. Вот и унитаз, такой же, как в любом другом туалете. Только она здесь совсем по другой причине… Ещё одним заклинанием девушка очистила его от многолетнего налёта пыли и села, переводя дух. Она прикрыла глаза, слушая гулкий стук своего сердца. Тишина и никого, кроме неё. Там, за дверью, – Хогвартс, полный жизни, красок, нормальных людей, которым даже в голову не пришло бы то, за чем она пришла сюда, как воровка. Даже такие мысли пятнают стены школы! Как бы они презирали её, если бы узнали, и ребята, и преподаватели… Нет, они не узнают ни в коем случае. Никому не нужно в этот укромный уголок, где она в безопасности и можно расслабиться. Не нужно даже закрывать дверь кабинки, чтобы не чувствовать себя зажато, как обычно в туалете. Можно наконец коснуться того, о чём она раньше не давала себе и думать. И, как и раньше, когда её посещали эти мысли, она почувствовала замирание где-то в животе и кисловатый привкус во рту. Румина чуть подрагивающей рукой расстегнула джинсы, спустила их вместе с трусиками до колен и устроилась поудобнее, остро ощущая свою наготу. Если бы кто-то появился сейчас перед ней, он бы сразу увидел пышный куст волос между её чуть раздвинутыми ногами и проглядывающую между ними… киску! При одной мысли об этом Румина почувствовала, как кровь прилила к щекам. Её рука опустилась, пальцы коснулись складок и ощутили влагу — непонятную, скользкую. «Что это? Может, это опасно?». Но ей слишком хотелось проверить то, что она почувствовала тогда. Погрузившиеся внутрь пальцы провалились в мягкую пелену, а она потрясённо выдохнула, почувствовав пробежавший по всему телу разряд. Тело словно говорило ей, что всё идёт как надо и нужно продолжать. Глубоко дыша, она стала вводить их снова и снова, чувствуя, как горит лицо и волны жара пробегают по всему телу. Изредка она задевала бугорок над киской, который никогда раньше не мешал ей, а теперь оказался почти до боли чувствительным. Вскоре заныли груди, и Румине было уже не до того, правильно это или нет: она просто начала мять их другой рукой через свитер. Между ногами раздавались тихие хлюпающие звуки, и их унизительность не только не мешала ей, а словно добавляла очарования этому ни на что не похожему делу. Может быть, её кто-то околдовал? Она даже не представляла раньше, что бывают такие ощущения. Неужели они знакомы только ей? И внезапно в голове мелькнул такой яркий образ, что она зажмурилась и отдалась на волю своей фантазии, прикусив губу. Её пухлое тело стала сотрясать мелкая дрожь, рука по очереди сжимала и мяла грудки. Вот бы всем девушкам понадобилось проделать это, чтобы… ну, овладеть какой-то новой магией! Их привели бы сюда, каждая заняла бы свою кабинку, разделась догола – чтобы острее всё чувствовать! – и начала бы шелудить там. И они бы вслушивались в эти звуки. А потом вышли бы вот так, голые, выстроились к раковине (да, их тут много, но вдруг работает только одна), тесно, и Румина прижалась бы грудями к обнажённой спине соседки, а её лобок тёрся бы об попу… ой, как здорово, по всему телу разлилась бы ватная тяжесть, да, вот как сейчас… – Да, да, да! – заскулила она, вогнав пальцы на всю длину и чувствуя, словно её обдали удовольствием, как водой из душа. Это невозможно описать! Похоже на всё самое замечательное, что она любит в жизни, только ещё сильнее!!! Пожалуйста, пусть оно не прекращается никогда! Но, конечно, оно прекратилось. Во всём теле чувствовалась нега, но уже другая, мягкая и усталая. Румина громко, с удовольствием вздохнула, открыла глаза и обмерла от ужаса. Напротив, где ещё пару минут назад было пусто, стояла девушка. Она смотрела прямо на Румину сквозь толстые круглые очки, чуть склонив голову. Обычная ученица, не считая того, что её силуэт был полупрозрачным и словно лишённым цвета. – П-простите, – пробормотала Румина. По животу разлилась ледяная слабость: сейчас та расскажет преподавателям, и её жизнь кончена. – Я больше не буду… Та упёрлась руками в бока: – Думала, я слепая и глухая?! Даже дверь не закрыла! – Я ту закрыла. Ну… на замок, – пустилась оправдываться Румина, прикрывая истекающую соками промежность руками. Лицо пылало от стыда. – Думала, тут никто не бывает. – Как это «никто», я тут живу! – Я в Хогвартсе первый год… – Не морочь мне голову! – заявила надувшаяся девушка-призрак. – Ты скоро будешь сдавать ЖАБА! Пришла сюда посмеяться над бедной Миртл, мол, тебе даже этого не видать. – Нет, честное слово! Мне про тебя не говорили, и я нич… — Румина сглотнула комок в горле, — я про это ничего не знаю, попробовала первый раз. Ох, сейчас эта Миртл над ней поиздевается! Но та вгляделась в её лицо и подалась чуть ближе: – Ну, не обижайся. На самом деле первый? – Я… недавно принимала душ, мыла себя там и почувствовала приятно. Раньше такого не бывало. Потом руки сами туда тянулись, но я боялась где-то задержаться: вдруг потом спросят, что я там так долго делала? – А ты хоть знаешь, почему девушкам приятно при этом? – Н-нет… – Ну ты даёшь! – Миртл заулыбалась и хлопнула в ладоши. – Я в твоём возрасте и то всё это знала! Я думала, сейчас дети это всё знают ещё до школы. Признайся, ты ведь соврала про первый год? Сердце Румины застучало бодрее. Разговор пошёл совсем не так, как она боялась, — похоже, про это неприличное занятие знали все, и хотя бы это привидение не считало её грязной вырожденкой. И потом, в голосе Миртл прозвучало что-то такое, что помогло ей почувствовать себя спокойнее, несмотря на ситуацию. Она решилась ответить в тон: – Совсем нет! Я объясню, только расскажи мне сперва всё по порядку. И… можешь отвернуться? – Тоже мне скромница, – хихикнула та, но отлетела от кабинки. – Приводи себя в порядок и иди сюда! Из объяснений Миртл Румине стало ясно: раньше она понятия не имела, что человеческое тело такое... неприличное. – Мне родные никогда не говорили про это, – попыталась объяснить она, чувствуя, как горят уши. – Я думала, если мужчина и женщина живут вместе, женщина просто сама по себе беременеет через некоторое время. Миртл фыркнула: – Хорошо ты хоть знаешь, что такое «беременность»! Это же всё от друзей и подруг узнают. Я уверена, тебе лет шестнадцать, как и мне… было. Быть не может, чтобы вы это не обсуждали. – Шестнадцать. Но у меня нет подруг. – Самое неприятное было сказано, и Румина стала излагать свою коротенькую историю: – Понимаешь, меня в детстве папа взял на работу в Министерство. Его вызвали куда-то, он попросил друга последить за мной. Тот отвлёкся и забыл. Потом меня стали искать и нашли без сознания рядом с каким-то артефактом. Папа говорит, ему даже не объяснили, что это было такое, но, может, он просто не должен об этом рассказывать... А я ничего не помню. Потом меня много лет лечили, я не могла даже держать вещи и говорить. Только несколько лет назад один целитель нашёл зелье, от которого мне стало лучше. Но ты, наверно, видела – я до сих пор ковыляю… Меня стали учить сначала дома, а когда решили, что можно перевести сюда, то сразу сделали это. Но, понимаешь, на втором курсе всем по двенадцать лет, а мне шестнадцать… Она помялась, смотря на крытый плиткой пол и чувствуя холод — то ли в помещении, то ли в сердце. – Сокурсницы меня сторонятся, они же дети. Я пошла было в Хогсмид с ровесницами, пыталась участвовать в разговоре. Потом одна сказала: с такой колченогой дурой даже домовой эльф не станет говорить. Я говорю: на Пуффендуе все должны дружить, мы же с одного факультета. А она мне: тут место для трудолюбивых, а ты за всю жизнь палочку еле научилась держать… — Пришлось замолчать, потому что в горле опять появился комок. Она понурила голову, но тут же подняла, почувствовав пробежавший по коже озноб и невольно вздрогнув. Встретилась взглядом с Миртл, парившей в каком-то метре от неё. – Не отчаивайся, – тихо сказала та. – У тебя всё будет в порядке, вот увидишь. Я тоже была вроде тебя, и мне казалось, что всё плохо. Но потом стало ясно, что при жизни у меня всё было хорошо. Поверь, у тебя есть надежда. Я бы обняла тебя, только сама видишь – вам рядом с нами неуютно. Румина помолчала, помялась, но решилась: – Можно твою руку? Миртл удивлённо поправила очки, вытянула руку перед собой, и Румина прикоснулась к ней, практически не поморщившись, хотя на ощупь она была словно из ледяной воды. – Тут уютнее, чем с другими, – проговорила она. Где-то вдалеке гулко загудел колокол. – Ох, обед начинается… – Румина виновато взглянула на собеседницу, у которой последний обед давным-давно прошёл. – Мне надо идти, но я хочу к тебе вскоре ещё заглянуть. Можно? – Заходи, – рот Миртл дрогнул, как будто готовый улыбнуться. – Ко мне приходило немало людей, я им была рада, но им всегда что-то было нужно от меня, а потом они не возвращались. Но ты ведь вернёшься? Можешь даже поласкать себя, как в этот раз, я тебе мешать не буду. Румина смутилась: – Ты что, я не для этого. Да, я обязательно приду! И она ушла обратно к живым людям, тёплым и мягким на ощупь, но знала: никто из них не захочет обнять её.