Стань моей причиной, по которой я вернусь домой

******

        Первые пять минут проходят в полном непонимании происходящего. Вокруг сплошная и непроглядная чернота, нарушаемая лишь белым светом включённых фар. В детстве было забавно засыпать за разговорами в компании родителей где-то на диване в гостиной, а утром, как по волшебству, просыпаться бережно укрытым уже в своей кровати. Но сейчас от осознания того, что он в чьем-то авто и при этом в неизвестном месте, становится не просто страшно, а до дрожи жутко. Недолго покопавшись в карманах своего пальто, в попытках отыскать телефон, Чуя вздрагивает, когда в сорока метрах от него резко включается свет, озаряя вид на огромный трёхэтажный дом и небольшую аллею к нему. Что это за место? «Нужно бежать», — мысль бьет в набат, заставляя открыть дверь и тихо вылезти, натянув пальто. Кажется, шарф и шапка остались в сумке, что была небрежно брошена на диван в доме чёртового Дазая. Какого хера вообще всё до этого дошло? Ну, уснул он в доме клиента, что, конечно, неправильно, но не везти же его за это в лес, чёрт пойми куда? Снег громко хрустит под ногами, когда рыжий переходит на бег, услышав какой-то громкий звук и ругань со стороны дома. Ориентироваться в темноте практически нереально, лишь свет фонарей у дома хоть немного освещает путь. Едва не споткнувшись о собственные ноги, он подлетает вплотную к громоздким воротам, которые, кажется, вот-вот достанут до небес, окончательно перечёркивая все возможности побега. Юноша громко скулит, когда, подёргав за ручку, понимает, что калитка, служащая единственным способом выбраться отсюда, оказалась заперта. Уйти через неё было бы слишком легко, чтобы быть правдой. На улице безумно холодно, а руки совсем окоченели, исключая возможность пошевелить хотя бы одним пальцем. Изнеможение постепенно разливается по телу, проносясь табуном мурашек. Поесть за целый день так и не удалось, поэтому сейчас организм просто отыгрывается за такую глупую оплошность, пытаясь лишить тело возможности стоять на двух ногах. Чуя опирается спиной на калитку и прикрывает глаза, когда рядом слышатся шаги и негромкое:         — Куда-то собрался?       Этот голос Чуя узнает из тысячи, потому что его владельцу, по вине которого он оказался здесь, незамедлительно хочется дать по лицу, дабы выбить всю дурь. Свет фонарика ослепляет, заставляя жмурится.         — Ты совсем ахуел? — хриплый голос звучит крайне странно и незнакомо слуху. Он хочет есть. И домой.         Дазай, конечно, ожидал, что по пробуждению спящая красавица не будет рада оказаться у черта на куличках в компании того, с кем вообще не хотелось бы встречаться. Тем не менее ловить на себе испепеляющий взгляд человека, что еле-еле стоит на своих двух — не самая приятная вещь, с которой он когда-либо сталкивался, но точно поднимающая настроение только от одного вида. Рыжее создание похоже на кошку, что пытается напугать своего противника — шипит, топорщит шёрстку, чтобы казаться больше, чем на самом деле. Страшно? О-очень! Однако Осаму большой мальчик — переживёт, а потому стойко выдерживает на себе все эти попытки превратить его в пепелок лишь одним взглядом.         — Ты замёрз. Мы можем зайти в дом, и я всё тебе объясню, обещаю, — шатен смотрит точно в глаза, желая скорее убедить недавно проснувшегося поступить так, как он хочет, а потому добавляет, — пожалуйста.         Да, Дазай облажался. Он вообще не должен был ехать сюда и тащить с собой рыжего. Да, глупо. Да, рискованно. Да, за это проблем не оберешься. Но Дазай понимает весь абсурд сложившейся ситуации, а потому не ожидает положительного ответа от своего консультанта-самы, готовясь отгребать за содеянное прямо здесь и сейчас.         — Пойдем, — то ли инстинкт самосохранения куда-то свалил, то ли холод хорошо делает свою работу, потому что других причин резкого согласия рыжего с таким рисковым предложением нет. В принципе, у него не было другого выхода. Не стоять же на улице в такой холод?         Дазай пропускает его вперёд, шурша сзади и смотря, чтобы консультант не упал в сугроб, потому что ноги заметно подкашиваются. Чуя не признается в том, что вымотан — Дазай не тот человек, с которым хочется поделиться чем-то личным. Бывает, когда сильно устаёшь, решаешь лечь спать, а по пробуждении легче не становится. Приблизившись к машине, шатен закрывает её на ключ, разрезая тишину громким «бип» и заставляя Накахару невольно вздрогнуть. Пока он там возился, юноша уже успел отойти на приличное расстояние, хотя ещё каких-то несколько минут назад еле-еле стоял на ногах — холод неплохой мотиватор идти быстрее, дабы наконец-то оказаться в тепле. Снегопад закончился минут тридцать назад, принеся с собой холодный ветер, что поднимает небольшую метель. Дазай невольно засматривается на огненные волосы идущего впереди, что слегка припорошены мелким снегом и блестят от света фонарей, ведущих к дому. Красиво. Пряди переливаются на свету, словно пламя, разгоревшегося кострища в период лесных пожаров. Цвет алеющей зари, когда солнце вот-вот пропадет за горизонтом знаменуя наступление темноты. Цвет красных листьев клёна, коим посвящен целый праздник момидзигари, ставящий их величие в абсолют. Дазай уверен, что на ощупь они также превосходны, как и на вид. Вот только как такая красота досталась такому вредному коротышке? Сердце начинает бешено стучать, когда до дома остаётся совсем ничего, а Накахара слегка замедляется и становится справа от двери, желая пропустить, вроде как, хозяина в дом первым. Он явно ожидает какого-то раскаяния, объяснения произошедшего за то время, пока он спал. Как такового оправдания всему случившемуся у Осаму нет. Не может же он сказать, что похитил консультанта только из-за того, что запаниковал? Это даже похищением назвать трудно. Он просто… просто испытывал нереальное желание оказаться именно здесь, окей? Это место, как своеобразный маяк. Более тысячи лет маяк являлся символом надёжности, безопасности, помогая морякам отыскать путь домой даже в бушующий шторм. Свет маяка олицетворял приближение не только долгожданной земли, но и родного дома. Дазай не понимает, что его так тянуло сюда, не позволяя противиться этой навязчивой идее оказаться именно в этом доме. Войдя в прихожую сердце отбивает чечётку, а мозг рисует воспоминания, образуя щемящую боль где-то в области души, делая боль ещё более невыносимой. Здесь всё, как и прежде: слева большое настенное зеркало с тёмной деревянной резьбой с вырезанной хэнтайганой в углу и чёрным пуфиком, кажется, кожаным. Осаму нравилось очерчивать пальцем все эти неровности в росписи зеркала, пока родители были чем-то заняты в прихожей, не давая ребёнку остаться одному в другой комнате, из-за опасения, что он может как-то навредить себе и предметам интерьера, что находятся в непосредственной близости. Этот рисунок давно уже заучен, позволяя даже с закрытыми глазами его повторить, создавая самую точную копию. У противоположной стены расположен небольшой чёрный шкаф для верхней одежды и обуви. Ха. Осаму помнит, как закрывался там, будучи совсем маленьким, когда играл в прятки. Как-то бабушка сказала, что каждая вещь обладает своим собственным воспоминанием. Стоит только взглянуть на что-то забытое, но точно дорогое сердцу, как сразу же окунаешься с головой в прошлое, как в воду. То она холодная, то горячая. Точно, на правой дверце видна небольшая царапина, оставленная Осаму-куном, что въехал на велосипеде в шкаф, не рассчитав со скоростью. Лицо шатена просияло радостной, хотя и несколько грустной улыбкой, когда его вытягивают из этой одурманивающей бездны прошлого:         — Долго стоять будем? — Чуя уже успел разуться и пройти немного вперед Осаму слишком долго стоял столбом, оставляя плащ на том самом пуфике. Его взгляд полон усталости и недовольства, но оно и понятно — точно не рассчитывал угодить в какую-то глушь со своим назойливым клиентом без какой-либо возможности выбраться отсюда.       — Куда-то торопишься? — сардонический смешок срывается с губ быстрее, нежели он успевает подумать, разрезая пространство между ними. — Уж больно быстро ты приспособился. Не боишься, что я маньяк, решивший разделаться с тобой?         — У тебя совсем мозгов нет? Прекрати вести себя, как ребёнок, и говори, что здесь происходит.         — Ууу, — тянет Осаму, наклоняя голову набок, — или что? Дяде пожалуешься?         — У тебя какой-то синдром неполноценности, что ты за Огая цепляешься? — Накахаре уже, блять, не смешно. Он находится у чёрта на куличиках в компании человека либо больного на голову, либо ахуевшего в край, потому что иных причин того, почему с ним такое происходит — нет.         — Просто любопытно, как сильно нужно согрешить, чтобы Мори Огай стал твоим родственником?         — Встречный вопрос: как сильно нужно согрешить, чтобы стать объектом внимания Дазая Осаму?         — Достаточно.   ­      — Никогда по лицу не получал?         — Неужели мамочка с папочкой не научили тебя манерам? — тормоза съехали, а язык не слушается мозга, произнося всё то, что может и точно причиняет боль. Шатен подмечает каждое изменение в лице собеседника, видя наполняющиеся влагой глаза, и как сильно тот закусывает нижнюю губу. — Я что-то не то сказал?         — Мне плевать.         — Прекрасно, если так, — Осаму проходит вглубь дома, едва не задевая гостя плечом.  

«Чёртов идиот»

******

        Комната, в которую ушел Дазай, оказывается кухней, выполненной в серых тонах и совмещённой с такой же светлой просторной гостиной. Пока шатен возится с чем-то около плиты, Чуя решает немного осмотреться, аккуратно кладя свой плащ на стул. Страшно хоть что-то здесь трогать. Первое, что бросается в глаза — огромные окна с видом, выходящим на заснеженный сад. Лёгкая полутьма среди деревьев рассеивается от света маленьких лампочек — софитов в гостиной, озаряя еле заметные из-за снега японские фонарики. Когда рыжик был совсем маленьким, Юроко рассказывала ему, что в период праздника Бон такие фонари вывешиваются родными усопших, дабы помочь ушедшим на тот свет найти дорогу домой. Эти фонари служат проводниками, связью между реальным и загробным миром, действуя почти как телефон, позволяющий общаться несмотря на расстояние между людьми… Точно! Телефон…         — Где мой мобильник?         — Он, наверное, остался в квартире, — буркает юноша, не оборачиваясь и продолжая что-то перемешивать на сковородке.         — Что значит «наверное»?         — Ой, да ладно. Он всё равно был разряжен.         — Ты ещё и копался в нём?         — Я просто хотел позвонить кому-нибудь, чтобы твою спящую тушку забрали, — преспокойненько произносит Осаму, оборачиваясь и добавляя, — но ты сам виноват, что не проснулся.         — Я виноват? Я виноват в том, что какой-то идиот возомнил себя невесть кем и решил похитить меня, в прямом смысле этого слова, так и в придачу ко всему не хочет ничего говорить? — терпение на исходе, как и желание находиться рядом с этим человеком. — В этом, по-твоему, я виноват?         — Частично.         — Ты совсем ахуел?         — Да ладно, не пойму, чего ты так кипятишься. — Таким тоном обычно разговаривают с детьми, которые вредничают и желают вместо сна покататься на качельке раз-другой, смотря своими круглыми глазищами на уставшего после рабочего дня родителя. Вот только Чуя вышел из подобного возраста, да и на ребенка похож разве что своим ростом.         Борясь с желанием кинуть чем-нибудь в своего клиента, Накахара замечает небольшой серый дымок, поднимающийся со стороны плиты и еле заметный запах гари, витающий в воздухе.         — Кажется, у тебя что-то горит.         — Блять.        

******

        — Ну как?         — Нормально.                     — Нормально? И это все?         — Ну, во-первых, я ещё не получил адекватное объяснение причины похищения меня от твоей персоны, ­— прожевав выпаливает Чуя.         — Это не похищение, — да-да, он уже в сто пятидесятый раз за эту ночь пытается донести до рыжего, что всё произошедшее с ним не является похищением как таковым и вообще они тут из-за очень важного дела. Звучит не правдоподобно, вот Чуя и не верит. Да и Осаму слабо верится в то, что он сам говорит.         — Не перебивай, — отпивая зеленый чай, продолжает юноша, — а во-вторых, если бы не пригорело, было бы вкуснее.         — Ты хоть знаешь, сколько я отдал за то, что ты сейчас ешь.         — Не больше семисот йен в обычной кафешке, хотя думаю в подобных местах ты не питаешься.         — Я не стану есть дрянь, которую там подают, — фыркает Дазай, видя, как собеседник, который только что говорил о не лучшем вкусе еды, отправляет в рот еще одну сашими едва не закатывая глаза от удовольствия.         — У тебя не лучше вышло.         — Зато я пытался, — вздыхает Осаму, перебирая палочками рис.         — Объективно, молодец.         На столе ещё остались нетронутые темпура, несколько онигири и бисквиты с матчей, которые после спешно отправляются в холодильник к другой еде, привезённой Дазаем, что выглядит сейчас хуже цзянши, восставшего после трёхсот лет проведённых под землей. Он вымотался и просто банально устал от долгой дороги и трудного дня. До префектуры Нагано ехать не так долго, чуть больше трех часов от Токио, но из-за чёртового циклона вся поездка превратилась в целое задание из «Миссия невыполнима». Как ехать назад — не понятно. Но Осаму даже об этом думать не хочет, пуская всё на самотёк. Ещё ему не хватало думать о дороге, когда и так слишком много проблем. Напротив него сидит не менее уставший Чуя, смотрящий на пламя, что разгорается в камине с правой стороны от стола. Ему хоть и удалось поспать эти пять часов, а то и больше, но выглядит он не лучше самого Дазая — слегка высохшие волосы кое-где завились, струясь у острых скул и переходя к не менее острым плечам; руки ещё слегка подрагивают, когда он тянется к кружке с тёплым чаем, после поднося к лицу; в мешки, закравшиеся под глазами, можно складывать рис, а после накормить им всю Японию. Дазай точно помнит, что студенчество, а именно пятый курс, не лучшая пора в жизни, но та, которую точно необходимо пройти, чтобы потом умереть под гнетом трудовой машины. Хмыкнув своим же мыслям, он замечает, что Чуя уже смотрит на него, полностью облокотившись на спинку стула. Щёки Осаму заливаются еле заметным румянцем, когда рыжий, улыбнувшись своей самой искренней улыбкой произносит:         — Спасибо.