Грязные фантазии

Нет ничего проще, чем сломать кому-нибудь шею. Почему супергерои не делают этого каждый день? Какие заголовки бы вышли! Могучий Тор сворачивает шею своему подлому брату! Капитан Америка перерубает хребет ГИДРЕ ловким броском щита! Эти имена Отто узнал пару дней назад, но из-за проклятой магии новые легенды и герои прорастают в памяти, как быстро захватывающий благоприятную почву росток. Отто помнит их гораздо лучше содержимого своей первой диссертации — а ведь это, между прочим, обидно! Для того, чтобы сломать шею, достаточно небольшого усилия. Малыш Питер Паркер считал, что вылечил его — но это не правда. Не вся правда. В двадцать-тридцать чудесное исцеление возможно, а когда тебе откровенно за пятьдесят… Нельзя ничего гарантировать, мозг чересчур сложно устроен. Отто до сих пор слышит в голове кровожадный шепот, но впервые способен Решать, как поступить. Аналогичный прогресс в свое время превратил обезьяну в человека. Или спятившего злодея в опытного хладнокровного убийцу. Малыш Питер Паркер слишком молод и наивен, чтобы об этом задумываться. — Давай! — Глаза у Нормана Осборн, как у торчка под кайфом. — Сверни мне шею! Будь мужиком! Железные щупальца доктора Октавиуса — продолжение его воли и верное орудие. Никто не осудит — чего ждать от исправившегося злодея? Нет здесь ни судей, ни свидетелей, ни адвокатов. В своих вселенных они оба давно мертвы. Какой смысл совершать добрые поступки здесь и сейчас, если они не зачтутся? Чистилище — наивная фантазия агностиков. Человеческая шея ломается быстро. Отто никогда не вела жестокость, одно досужее любопытство и жажда признания, но грех ли это для ученого? Главное, когда ломаешь кому-нибудь шею, в голове на пару мгновений устанавливается блаженная пустота. — Пацан зассал, но ты-то сможешь, дружище! — Я бы исполнил твое желание, — Отто приспускает очки на кончик носа, словно он не осьминог, а паук в паутине, решивший рассмотреть добычу получше, — если бы мой старый друг, Норман Осборн, просил избавить его от мучений. Мне не о чем разговаривать с Зеленым Гоблином! — Неужели та шлюха, тетя Мэй, и тебе промыла мозги? Доброта спасет нас всех, а враги достойны прощения?! — голос Нормана ранит ледяными иголками, еще немного и останутся сочащиеся ядом порезы. — Ты знаешь, как на самом деле устроен мир! — Мэй Паркер гораздо храбрее, чем ты. — Добрый доктор Осьминог не стал бы убивать? Как милосердно! Признайся, кого ты пытался укокошить, когда впервые встретил малыша Питера в этой вселенной? Его кудрявую подружку, Эмджей? Ох, как весело она летела вниз! — Свои грязные фантазии оставь при себе. Я предпочитаю решать проблемы с их виновником. Металлическое щупальце вместо того, чтобы встряхнуть и сломать, притягивает Нормана ближе. Это настолько очевидно не Норман, которого Отто когда-то знал и в чей адрес потом исходил ядом в научных статьях, что называть его подобным образом глупость. Было бы легче, если бы Отто забыл, что с ним знаком. Близко знаком. О, обладая способностью менять свое прошлое, щелкнув пальцем, Отто Октавиус давно получил бы Нобелевскую премию. Норман… Гоблин злобно заливисто хохочет, словно прочитав его мысли. — Вспомнил, аха-ха-ха! Я вспомнил-вспомнил-вспомнил! — Норман раскачивается из стороны в сторону, как зеленое яблоко на ветке. Откусишь — от кислоты сведет рот. — Ты гомик! Мамочка слишком сильно тебя любила, чтобы терпеть конкуренцию? Да, сладкий? — Как ты заебал, — щупальце Отто пробивает стену. Нормана он при этом не отпускает — не заслужил. — Жаль, ты разбил шприц раньше, чем я до него дотянулся. Иначе я бы тебе его в жопу засунул! Глубоких познаний в физике хватает, чтобы на ходу рассчитать правильную траекторию и силу удара. Пока недостаточную, чтобы голова Нормана треснула, словно спелый арбуз, но соблазн велик. — Как грубо, доктор! — Норман облизывает сухие губы, в его глазах плещется все то же безумие. — Может… ты украл меня, чтобы отнести в свое логово? Хочешь выебать меня и отложить внутрь яйца? Или осьминоги так не делают? — Свои грязные фантазии оставь при себе. — Тогда отпусти меня, а? Обещаю и пальцем не тронуть малыша Паркера! — в его словах ни грамма искренности, одна насмешка. Он старается его обдурить — опасные животные пригибаются к земле, чтобы издалека выглядеть меньше. — Или присоединяйся ко мне? Вместе мы избавимся от маленького Паучка и его тупых друзей! Можешь разок меня трахнуть! Мне плевать, что дальше будет с этим телом… Норман опять прав. Зато Отто не плевать. Никогда не было до конца плевать — в этом-то и заключается проблема. — Действительно, — наконец выдавливает Отто. Каждое слово весит целую тонну, Сизиф отнесся бы к нему с сочувствием. — Я плохой человек. Не успевает Норман отреагировать на его признание, как щупальца сжимают его крепче. Поддавшись наваждению, Отто целует его. Отчаянно и немного зло. Собственнически. Не позволяя вырваться и передавая воздух изо рта в рот. Откровенно любуясь тем, как Норман бьется в тисках — щупальце под подбородком не позволяет сжать челюсть. Отто Октавиус — плохой человек. Осьминоги именно так ведут себя со своими жертвами: стискивают в объятиях, давят любовью, не оставляют выхода. Новый фокус надоедает Отто минут через пять. Тем не менее, он наслаждается каждой. Он страстно целует Нормана, словно пытаясь высосать из ранки яд. Это невозможно, как вернуться в прошлое, найти лекарство от рака или воскресить мертвых. Невозможно, если ты ученый, а не волшебник. Похоже, на заре своей карьеры Отто неправильно выбрал область приложения своего ума, но уже поздно что-то менять. — Ты реально гомик? — на лице Нормана читается искреннее изумление. — Ты не знаешь. Не имеешь ни малейшего представления, о чем говоришь. Второй раз рот Норману затыкает железное щупальце и, слушая его возмущенное мычание, Отто нервно хохочет. Злодейский ли это смех или хохот отчаявшегося безумца? — Ты не знаешь, на что я способен. — Отто и пальцем ведет вдоль кадыка Нормана, нарочно выбирая обнаженные участки кожи. — Ты — глупый гремлин, забравшийся в чужой дом. Норман в его объятиях вздрагивает. В своих предположениях Отто исходил из того, что Нормана и Гоблина связывала нейронная связь. Что Гоблин в своих нападках и уловках имел полный доступ к его воспоминаниям и искажал их — как делали с Отто щупальца. Они рисовали мир в мрачных тонах, раздражение легко становилось гневом, гнев — яростью, ярость — жаждой убийства. Или что Гоблин пробуждал животные инстинкты, как с тем Ящером из другого мира. Кто бы мог подумать, что Гоблин орудует в голове одного из лучших умов современности, как слон в посудной лавке. Как воришка, забравшийся в чужой дом. Что в своих попытках причинить боль он столь разочаровывающе примитивен? О, настоящий Норман Осборн ударил бы гораздо больнее. Если бы только был здесь. — Он отшил тебя, да? — стоит ему ослабить бдительность, спрашивает Норман. — Или старина Норми разбил тебе сердце? Необязательно отвечать злобному двойнику того, кого когда-то любил. Вместо того, чтобы свернуть Норману шею, Отто улыбается и кивает: — Мы поставили с ним эксперимент. — Если он ждет в глазах Нормана хоть каплю понимания или раскаяния, то напрасно. Возможно, ничего не изменилось бы, окажись он настоящим. — Результаты признали неудовлетворительными. — Эксперимент? — переспрашивает Норман, пробуя слово на вкус. — Так ты завидовал его успехам! Ха, ты просто ученый-неудачник, который никогда ничего добьё-ё-ё! Прежде Отто боролся с желанием высказать все, что накопилось у него на душе, пытался выглядеть лучше, чем есть, но Гоблин — кривое зеркало. Разговаривать с ним — метать бисер перед свиньями. Раздавить его ничего не стоит. Они с Норманом Осборном, близким другом, а потом — самым яростным оппонентом, поставили эксперимент, но разошлись в оценке полученных результатов. Норман счел исследование своей сексуальности оконченным: женился, завел сына, сделал карьеру, а после смерти жены, по слухам, экспериментировал с молоденькими светловолосыми аспирантками. Отто не умел отпускать то, на что наложил руки. Он так и не научился забывать о приостановленных экспериментах. Особенно, когда они длились целых триста шестьдесят пять дней. Когда он узнал, что Норман додумался вести дневник наблюдений и оценивал каждый момент их близости по многовариантной шкале, а ставить его в известность не собирался, то мечтал разбить ему лицо. Был ли он в душе хорошим человеком, которым его считал Питер Паркер? Очевидно нет. Второй раз это больше похоже на укус, чем на поцелуй. Во рту становится солоно от крови — даже кровь у Гоблина ядовита. Или отравляют собственные грязные помыслы? Но сожалеет ли он том, что собирается сделать? Все еще нет. Норман выглядит испуганным и, освободившись на мгновение, шепчет: — Но я ведь тоже ученый! Я… Удивительно, сколь точно кривое зеркало повторяет слова оригинала. «Я ведь тоже ученый, — выдал ему Норман Осборн. — Мне было любопытно записывать свои ощущения! Уверен, наши с тобой наблюдения помогли бы тем, кто действительно интересуется такими вещами». Только Отто не проводил никаких исследований — некоторые вещи понятны без табличек, опросников и показателей эффективности. Он был влюблен — первый и последний раз в жизни. Да, его интересовало, как сделать этому хладнокровному ублюдку приятно и это было бы гораздо проще, если бы ему сказали правду в лицо! Если бы его предварительно уведомили по почте об участии в научном исследовании! — Ты тупой гремлин, — сплевывает кровь Отто. — И не достоин сочувствия. В ярости щупальца разносят стену. Теперь челка Нормана слегка припорошена пылью, словно седина. С его головы не упал ни единый волос. Иногда Отто действительно себя ненавидит. Возможно, лет десять назад он способен был свернуть шею Норману Осборну, а сейчас — развил в себе старческую сентиментальность. Дело ведь не только в Паучке и его добродетельной тете. — Я мог бы помочь, — предлагает Норман, его голос звучит неуверенно. Как у чудовища из-под кровати при встрече с ребенком, который давно вырос, походил к психоаналитику и больше его не боится. — Но я не понимаю, чего ты от него… от нас хочешь? Отто хотелось бы заживо содрать с него кожу, набить чучело и поставить в спальне, вытащить мозг из его черепной коробки и подключить к суперкомпьютеру, уничтожить его карьеру и корпорацию, но яд отравляет, стоит единожды его вкусить. Ему бы хотелось, что Нормана Осборна никогда не существовало. В любом из миров. — Ты просто тупой. Тупой бесчувственный гремлин. Он целует его в уголок шеи, рядом с местом, где бьется жилка. С губ Нормана срывается удивленный вздох. Это напоминает шахматную партию с компьютером, алгоритмы которого ты сам запрограммировал. Слишком легко. Как откопировать на ксероксе черно-белые листы дневника прежде, чем со скандалом бросить их бывшему любовнику, другу и соавтору в лицо. По сути секс — это примитивная реакция организма на возбудители. В нем не больше романтики, чем в коротком замыкании. Когда Отто еще преподавал, то не раз с иронией проходился по отвлекающимся на его лекциях студентам и их глупым любовным запискам. «Увидимся в пятницу вечером на парковке у автокинотеатра? Мартин, вы могли бы придумать что-то пооригинальнее. Кристина, на вашем месте я бы не приходил». Норман научил его, что ирония — это броня, за которой легко спрятаться, когда тебе больно. Или нет недостойных методов на пути к цели? Легко посмеяться над тем, что в молодости Норман был хорош собой, как киноактер — а сейчас, что от него осталось? Растерянный спятивший старик, не верящий сам себе. Разве не унизительно при виде него сходить с ума от желания? Металлические щупальца Отто сжимают объятия, гладят там, где недостает рук. Норман молчит. Его дыхание учащено, зрачки расширены — не понять, от удовольствия или помешательства. Возможно, от всего сразу. Ведь если подумать, то Гоблин — воплощение того, что существовало всегда. Искра гениальности и безумия. Отто не церемонится, когда рвет на нем одежду. Разве не так поступают настоящие чудовища? Есть ли у них время задавать вопросы? Екает ли у них от волнения в груди? Норман по-прежнему молчит — реакции его тела и без того довольно красноречивы. Дело в том, что Гоблина заводит боль? Или люди не настолько меняются с годами, как пытаются доказать? «Это примитивные реакции тела под воздействием химии, — напоминает себе Отто. — Не льсти себе, старик». Это чересчур легко — погладить, сжать в нужных местах. Тело Нормана мягкое и податливое без скорлупы костюма. Когда губы Нормана едва заметно шевелятся, железное щупальце сжимается вокруг его горла. Недостаточно сильно, чтобы задушить, но не позволяя вымолвить ни слова. — Мне все равно, что ты думаешь. Мы уже выяснили, что из нас двоих — именно я плохой человек. Ты всегда — жертва. Жертва своего любопытства, жертва обстоятельств, жертва безумия Зеленого Гоблина. Норман силиться что-то сказать, но щупальца не позволяют. Прав тот, кто сильнее, умнее, хитрее? Прав тот, кто лучше скрывает свое помешательство от посторонних. Отто указательным пальцем ведет от сгиба его локтя до запястья. В этом месте нет эрогенных зон — или Норман о них не писал — приятна сама возможность касаться везде, где хочется. — Что, если твое милое хобби сталкивать красоток с высоты — не более, чем сублимация? Тебе хочется почувствовать себя на их месте? Сломленным и беспомощным. Глаза Нормана светятся чем-то похожим на понимание, но Отто больше ему не верит. Неважно, кто перед ним — старый друг или злобный гоблин. Какая разница, если они выглядят одинаково? Ни один из них не сумел бы придумать достойный ответ. В свое время Отто сильно обидела разница между тем, что Норман утверждал ему нравилось, и тем, что он заносил в дневник. Отто даже думал, что дневник — это тонкий способ поиздеваться напоследок. Мы расстались, поскольку ты никогда не был для меня достаточно хорош. Среди прочего Норман своим каллиграфическим почерком указал, что ему нравится, когда его душат — хотя тот единственный раз был досадной случайностью, за которую Отто страшно себя винил. Это был шарф. Шарф, который за что-то зацепился. И вот они здесь — двое чудовищ, которые не знают, как еще помучить друг друга. — Знаешь, один из моих аспирантов влюбился в меня, — вдруг признается Отто. — У нас могло бы получиться что-то хорошее. Если бы мы с тобой никогда не встречались. Губы Нормана кривятся в насмешке. Было бы проще, сводись желания Отто к тому, чтобы свернуть ему шею. Насколько справедливее устроен был мир, если бы однажды пьяный он не сунул руку в штаны своему другу и не увидел на его лице вместо осуждения любопытство. Если бы хоть раз в жизни Норман Осборн четко сказал «да» или «нет», а не прятался в отговорках. Одна ошибка повлекла за собой еще множество. Типично для экспериментов, где изначально поставлена неверная гипотеза или выбрана не подходящая фокус-группа. Пожалуй, если теоретическая модель подвела, лучше вернуться к практике — тогда исследование будет иметь хоть какую-то ценность. Когда пальцы Отто в кожаных перчатках касаются члена Нормана, тот возбужден. Неплохие показатели для их возраста с учетом стимуляторов. О своем возбуждении Отто не думает вовсе — как рыбы в океане не замечают воду. Оно захлестывает с головой. Не остается больше ничего, кроме металлического скрежета и судорожных движений рук. Отто охотно взял бы в рот, если бы сухие 2/10 за технику не подтачивали до сих пор его самооценку. Все идет согласно плану: Норман извивается в его объятиях так, словно уже попал в ад и его в котле жарят черти. Металлические щупальца повсюду и нигде одновременно. Они окутывают их обоих коконом, не давая сосредоточиться ни на чем кроме похоти и безумия того, что с ними происходит. После обновления чипа Отто не нужно приказывать, щупальца наконец стали его союзниками. Ему удается заставить Нормана кончить, когда он слышит возмущенный голос: — Ты… Ты чем-то… меня… опоил. — Глупый гремлин, — Отто почти его жаль. Ведь Норман, выдающийся химик, сразу бы почувствовал странный привкус. Если стимулятор попадает напрямую в кровь — реакция наступает быстрее. Норман бы сразу понял, но Гоблин и правда туповат. — Не мог же я рассчитывать на внезапно вспыхнувшие чувства. Кто виноват, что ты украл тело, не удосужившись толком изучить его реакции? «Мне плевать, что дальше будет с этим телом», — хвастливо заявил Зеленый Гоблин. Возможно, это и есть причина, по которой он не может до конца одержать вверх. Нельзя управлять поездом, считая себя временным пассажиром. — Я… Ты… — Я всего лишь беру то, что ты щедро мне предложил. Столько раз, сколько захочу. Норман кусает его за губу — лекари древности заблуждались, пустить кровь не помогает, когда внутри слишком много яда. Поцелуй и есть яд. Все что Норман с ним делает или он делает с Норманом отравляет разум, но остановиться не проще, чем наживую выдрать металл из хребта. Отто снимает перчатки и ведет ладонью по его животу, позволяя себе кожей почувствовать кожу. Из всей одежды на нем остался только плащ, но его он не собирается снимать, чтобы не застудить больную спину. — Силы уже не те, Отто? — прежде Норман выглядел напуганным, сейчас страх снова скрылся за кривой усмешкой. Велика ли разница между безумной похотью и безумием? — Уверен, ты плакал, как девчонка, когда я тебя трахал. О, прости, я забыл, что девчонки, ха-ха, тобой не интересовались! Ученые отличаются от обычных людей тем, что быстрее находят решения проблем. Щупальце ловко поднимает с пола грязную кожаную перчатку и засовывает прямо Норману в рот. Так гораздо лучше. Следующие несколько минут Отто наслаждается тишиной и тем, как легкий ветерок гладит распаленную кожу. Он выбрал достаточно глухие трущобы, чтобы никто не интересовался тем, что здесь происходит. Как будто и правда хотел трахнуть, убить и по-быстрому избавиться от тела. — Тогда это вышло где-то на 3/10, верно? — припоминает Отто. — И мы решили не повторять, поскольку обратный процесс приносил более стабильный результат. Но с тех пор я учел твою критику и внес некоторые модификации. Человеческое тело всегда разочаровывало тебя, правда, Норман? Имей Норман возможность, непременно пошутил бы про одинокого ученого, который от скуки развлекался со своими щупальцами в лаборатории. Но реакции плоти не совершенны, в отличие от металла. Можно выбрать идеальную форму, размер, частоту фрикции. Температуру и даже смазку. Если бы он продал свою разработку порно-индустрии, то давно зарабатывал бы миллионы, миллиарды долларов. Норман ерзает, дрыгает руками и ногами, но щупальца в сочетании со стимулятором беспощадны в своем намерении доставить ему удовольствие. Единственное, чего опасается Отто — сердечного приступа, но пока все показатели в пределах нормы. Голова Нормана дергается вверх-вниз в такт толчкам, пока щупальца таранят его изнутри. Это волнует, как всякая ожившая фантазия. В 3D-симуляции Отто позволял себе гораздо больше, но с живым человеком приходится одергивать себя, не дать похоти затуманить разум. Хотя… он откровенно недооценивал, сколько Норман способен выдержать. Действительно ли сыворотка Зеленого Гоблина помогла ему увеличить выносливость или Норман выиграл в генетическую лотерею? Отто откровенно любуется своим творением и торопливо ласкает себя сам. Контраст металла и живой плоти завораживает. Впервые со дня знакомства они с Норманом на одной волне. Осознание ударяет электрическим током. Или это настоящий ток? Контроллер слишком быстро отзывается на желания. Норман то ли мычит, то ли стонет и Отто, не думая, вытаскивает из его рта кляп за пару мгновений до оргазма. — Ты полон сюрпризов, мой старый друг. Пускай фантазия примитивна, внимание к деталям заслуживает дополнительных баллов. Я бы оценил этот эксперимент где-то на 6/10. — Я считываю твои биологические показатели. Можешь хоть раз не врать мне? — Ты правда старался, Отто, — голос Нормана едким ядом проникает под кожу. — Но вожделение — плохой союзник для ученого. — Что? Краем уха Отто слышит слабое шипением, но не успевает найти и нейтрализовать источник. Последнее, что он слышит перед тем, как его вырубает нервнопаралитический газ — злорадный торжествующий смех. Что бы он ни делал, Норман всегда одерживает над ним верх.