Ночь из прошлого

Было темно. Темно и холодно. Бетон под его мозолистой кожей был влажным - от крови или воды, он никогда не узнает. Стены были выложены мольбами тех, кого оставили гнить, а в трещинах засохшая кровь. Звук капающей воды разносился по всей тюрьме. Никто никогда не выходил. Не было смысла уходить. Они никогда не стали бы прежними людьми, поэтому бесполезно было пытаться вернуться к нормальной и разумной жизни. Все, что можно было почувствовать, — это отчаяние. Тело Какузу было неподвижно, боль была мучительной и в то же время оцепенелой. Его желудок урчал, а уши были забиты помехами. Его лицо и тело были покрыты засохшей кровью и потом, что создавало впечатление, будто его изуродовали. Его разум был пуст, совершенно лишен мыслей. Его глаза были затуманены, что мешало видеть, кто или что находится вокруг него. Это вызвано тяжелой травмой, напомнил ему мозг. Но ему было все равно. В данный момент он предпочел бы умереть. Какузу сохранял полную неподвижность, не желая раздражать новые раны и порезы. Они тянулись по всему телу, словно его пропустили через измельчитель и склеили обратно. Он помнил, как их инструменты проникали в его кожу, оставляя кровавые следы по всему телу. Ногти были содраны, кожа сожжена и разорвана, как бумага, кости сломаны, суставы постоянно скреблись о бетон. Они потрошили его, показывая, как выглядят его внутренности, стараясь сохранить ему жизнь. Он и раньше видел, как устроены человеческие тела, но увидеть свои собственные внутренности было сюрреалистично. Они заставили его пить собственную кровь. Это было похоже на дурной сон. Ниндзя-медик всегда был рядом, чтобы лечить его, поддерживать его жизнь, чтобы он мог испытывать боль день за днем. Глаза ниндзя были полны жалости. Какузу не хотел жалости от труса. Несмотря на его опыт, это было мучительно больно. Хуже всего было его лицо. Они не стали его лечить. Нет. Они постарались очистить и продезинфицировать его, убрав всю грязь и кровь. Но отверстия все еще были там. Кожи и плоти не было. Его зубы и десны были видны по бокам лица, вплоть до ушей. Улыбка Глазго, так они это называли. Даже поставили зеркало на пол его камеры, чтобы он в него смотрелся. Какузу старался не обращать внимания. Боль и страдания, которые он испытывал, перешли в гнев. Гнев и обида на тех, кто его туда посадил. Старейшины деревни смотрели на него с презрением и отвращением, когда он приехал. Его бывшие одноклассники относились к нему как к грязи. Деревенские люди, которые когда-то дарили ему улыбки, смотрели на него свысока. Они относились к нему как к отбросу. Как к низшему из низших, как будто он не мог убить их всех в одно мгновение. Они вели себя так, будто никогда его не знали. И все потому, что он не смог убить Бога шиноби. Это бесило. Он не мог вынести жалостливых взглядов, которые бросали на него его товарищи по заключению. Они вели себя так, будто им не все равно. Но это было не так. Они были рады, что рядом есть кто-то другой, кто хоть раз возьмет на себя всю ответственность и отвлечет внимание от них. Ночь, когда он сбежал, была самым приятным моментом в его жизни. Наблюдение за тем, как его похитители умирают под ним, дало ему чувство справедливости. Жизнь, покидающая их глаза, была прекрасна. Он решил освободить и остальных пленников. Он ненавидел их, но почему бы и нет? Пусть сеют хаос в деревне, посмотрим, будет ли Какузу до них дело. Какузу убивал всех, кто стоял между ним и свитком. Он мог бы легко убить любого в деревне и без него, но ему нужна была власть. Он знал, что если он хочет стать по-настоящему сильным, то ему придется выбрать один или два пути. Истинную силу нельзя было заслужить. Она дается, рождается. Он жаждал ложного бессмертия, которое давало дзюцу. Он хотел жить вечно, назло тем, кто умирал от его рук. Он хотел пережить Хашираму. Он хотел видеть, как жизнь уходит из глаз окружающих, оставляя его одного. Он стоял на крыше кабинета старейшины. Это было одно из самых высоких зданий в деревне, с которого открывался вид на дело рук его. Вид горящей деревни почти заставил его усомниться в своих решениях. Почти. Его оставили и предали все, кто горел заживо. Они заслужили это. Какузу сдержал смех при этой мысли. Возможно, эта тюрьма действительно заставила его сойти с ума. Он старался убивать старейшин деревни как можно медленнее. Ему нравилось смотреть, как они бьются, отчаянно взывая о помощи к своим мертвым охранникам. Какузу чувствовал, как последние крупицы здравого смысла понемногу улетучиваются. Маниакальная улыбка на его лице только усиливалась из-за шрамов. Он никогда так не улыбался, но, черт возьми, это было приятно. Какузу смотрел, как человек под ним хватается за его руки и запястья, отчаянно пытаясь оторвать их от своей шеи. Его сил едва хватало на то, чтобы Какузу почувствовал давление. Как жалко. Какого черта он вообще заглядывался на этих ублюдков? Какузу позволил ему украсть несколько глотков воздуха, чтобы дольше сохранить жизнь, заставить его страдать. Он чувствовал, как новые сердца в его теле бешено колотятся от возбуждения. Его руки сжались сильнее. "Какузу!" задыхающимся голосом позвал его ублюдок. "Какузу! Какузу!" повторял он. Голос был неправильным. "КАКУЗУ!" Он моргнул. Под ним был не глава деревни, на которого он обиделся. Это был Хидан. Его маниакальная улыбка исчезла, а тяжелое дыхание стало удушающим. Какузу, отпустив шею фанатика, отшатнулся назад на пятки. Какузу отчаянно пытался перевести дыхание. Хидан кашлял и отплевывался, цвет лица медленно возвращался к нему. "Да что с тобой такое?" спросил Хидан, его голос был хриплым. Какузу вытер пот со лба, пытаясь сформулировать хоть какую-то мысль. Его мысли путались. Хидан посмотрел на него, ожидая ответа, но, заметив затравленное выражение лица напарника, замялся. Хидан должен был разозлиться, но он обеспокоенно посмотрел на Какузу. "Черт..." прошептал Хидан, опускаясь на колени, чтобы притянуть Какузу к своей груди. Какузу все еще пытался отдышаться, но не мог удержаться и обхватил Хидана руками. Как долго он душил другого? Это были синяки на его талии и руках? Его ребра тоже были покрыты глубокими фиолетовыми синяками. Что, черт возьми, он натворил? Вскоре дыхание Какузу выровнялось, его разум наконец-то осознал ситуацию. Так вот на что похоже объятие. Это было приятно. "Прости", — пробормотал Какузу, его голос был слегка приглушен. Какузу никогда не думал, что ему придется перед кем-то извиняться. Хидан лишь погладил его по волосам в ответ. Он снова потянул их обоих на кровать, Какузу все еще утопал в его груди. Его руки скользили по синякам Хидана. "Правда?" пробормотал он, все еще не находя в себе сил говорить. В горле пересохло. "Не волнуйся об этом", — умолял Хидан, крепче прижимая его к себе. "Со мной все будет в порядке". Заверил он Какузу. Старший мужчина знал это. Он знал, что Хидан исцелится, но все равно пытался его убить. "Я не знаю, что случилось, но я знаю, что ты не хотел этого", — тихо проговорил Хидан, его рука все еще гладила волосы партнера. Какузу оценил отсутствие вопросов у Хидана. К счастью, этот идиот знал, когда действительно пора держать рот на замке. "Просто знай, что я тебя не брошу". Добавил он тихо, сжимая рукой плечо Какузу. Какудзу был почти в ужасе от самого себя. Понимал ли Хидан, сколько злости он только что выплеснул на его тело? В прошлом он был жесток с этим человеком, да, но только дважды это было с намерением убить. Это было, когда они впервые встретились. С тех пор он никогда не думал о том, чтобы избавиться от Хидана. Какузу удивлялся, как такой человек, как Хидан, может быть таким всепрощающим. Ему казалось, что он не заслуживает чужой доброты. Меньше всего ему хотелось, чтобы фанатик бросил его. Какузу уже давно понял, что Хидан начал вытаскивать на поверхность один из его единственных страхов. Видеть в нем то, от чего стоит отказаться. Прошли десятилетия с тех пор, как его предали, но он все еще боялся, что недостаточно хорош для кого-то. Что его преданность окажется неуместной, или что он доверится не тому человеку. Он боялся, что Хидан станет одним из них. "Эй, просто спи", — Хидан потянул его за ухо. Какузу ненавидел, когда тот командовал им. Но он был слишком измотан, чтобы беспокоиться об этом. Он мог бы смириться с самодовольным лицом Хидана, потирая руки на следующее утро. Скупец зарылся головой в грудь фанатика, и через некоторое время его тело расслабилось. Хидан все еще гладил его по волосам, когда он почувствовал, что сон снова овладевает им. Какузу спал, его сны были тихими и пустыми. ... Хидан не спал.