Папье-маше

В дружный хохот вплёлся звон бокалов. Миша стукнул запотевшим боком своей пивной бутылки о бутылку Эрвина и, замахав ручищей, чуть повысил голос: — Стопэ-стопэ, ребят! Ща, — Он поставил пиво на низкий журнальный столик и принялся шарить на полке под ним. С громогласным «ага» он выудил стопку бумажных тарелок и заозирался, словно что-то ища. Моблит поймал его взгляд и в ту же секунду передал ему ножницы. Мишаня сцапал их и довольно ухмыльнулся в усы. — Короче, настало время охуительных историй, — пробасил он, победно вскидывая ножницы над головой. Зойка хлюпнула своим напитком и захлопала в ладоши. Эрвин с Лёвой переглянулись, Лёва едва удержался, чтоб не закатить глаза в своей привычной манере. Нина хитро улыбнулась мужу и, заметив, как покраснел Моблит, мягко потрепала его по плечу. Щёлк-щёлк, и из пары бумажных тарелок получились неказистые рукодельные короны. Миша отложил ножницы на диван сбоку от себя и хвастливо повертел перед собой плод рук своих. Нина выудила одну и уже вовсю примеряла её, красуясь перед Зойкой. Лёва скептически поднял бровь, и Захаров с энтузиазмом пояснил: — Короны у нас две, потому что каждой тва… — Мишаня крякнул и осёкся — Нина ощутимо ткнула его острым локтем под рёбра. Кашлянув и предусмотрительно чуть-чуть отодвинувшись от жены, Мишаня продолжил: — Предлагаю игру — делимся самой идиотской историей, которая с вами приключилась. Пойдёт… да что угодно! Главное, чем нелепее, тем вы ближе к победе. Победителей коронуем. — Я за! — выкрикнула Зойка, поднимая свой вишнёвый «Гараж». Моблит поёжился, но промолчал. Он догадывался, что у благоверной на уме, то и на языке, но знал прекрасно, что тормозить на полном ходу бронепоезд по имени Зоя Ханжина себе дороже. А любоваться развесёлой Зоей Моблит был готов круглые сутки. Эрвин рассмеялся, поддаваясь заразительному веселью Зойки, которая уж вовсю тормошила Нину, и оглянулся на спокойного как танк Лёву, цедившего свой гранатовый сок. Они с Моблитом на пару отказались от алкоголя — первому ещё предстояло везти их с Эрвином домой на другой конец города, а второй знал, что за Зойкой в подпитии нужен глаз да глаз, а потому предусмотрительно запасся соками. Лёва фыркнул в стакан, но глаза выдавали его с головой, и Эрвин поймал улыбку — едва уловимую, которая давала молчаливое добро на шалости. Зойка захрустела коркой от пиццы и шумно отхлебнула из бутылки. Глаза за очками сверкали интересом и предвкушением поддатых откровений. Э-эх, щас начнётся! Мишаня всегда собирал вокруг себя толпы жадных до его историй. Захаров сложил короны на коленки к жене, откинулся на диванную спинку и завёл шарманку… Август чёрт знает какого года — Миш, — неуверенно протянула Нина, пытаясь нашарить одной рукой зарядку в рюкзаке. — Ты уверен, что мы туда свернули? Захаров хмыкнул в усы и хлопнул ладонью по рулю: — Ну, Нинок, — Миша протянул руку и нежно коснулся её коленки. — Не ссы, прорвёмся! Давай с картой сверимся, если хочешь? Навигатор может лагать, фиг его знает… В ответ навигатор сообщил невозмутимым механическим голосом: — Через тридцать метров поверните направо. Миша продолжал упорно двигаться вперёд, а Нина, никак не отреагировав на его предложение насчёт карты, продолжала копаться в недрах рюкзака. Чем дольше она в нём рылась, тем сильнее её обуревали сомнения. — Ми-и-ш… — Интонация Нины заставила Мишу вздрогнуть. Щас что-то будет. — Миш, а, Миш, кажется, я зарядку забыла. — Нина щёлкнула по кнопке на боковой панели, моргнул слабый свет, озаряя её распотрошённый рюкзак. Она со вздохом высыпала всё его содержимое себе на колени, перетасовала нехитрый скарб ещё раз — зарядки и след простыл. — Ты вообще её из розетки вытаскивала? — Не помню. — Нина нахмурилась и стала запихивать вещи обратно. Смотала наушники и убрала их в накладной кармашек сбоку, а сам рюкзак закинула на полупустое заднее сидение Мишиного Хёндая. — Ну всё… Не видать нам карты. И темнеет уже. Баб Галя волноваться начнётся, и так мы уже на час опаздываем. Может, наберём ей ещё раз, а? Миша что-то неразборчиво буркнул и, выворачивая руль, съехал с дороги, чтобы найти закуток, где можно встать, никому не мешая. Хотя кому тут помешаешь, в этой-то глуши? Отсоединив телефон, он передал его Нине, мимоходом успокаивающе погладив её пальцы. Приложив трубку к уху, Нина напряжённо вслушивалась в гудки по ту сторону линии. Электронный гул сливался в единую нудную ноту, и не было ей ни конца, ни края. Внезапно гудок оборвался, в трубке что-то коротко скрипнуло и замолчало. Нина отняла телефон от уха, сбросила вызов и снова ткнула пальчиком на иконку с зелёной трубкой. На этот раз гудков не было — одна мёртвая и пустая тишина. Нина напряжённо слушала её, втайне надеясь, что телефон поймает сеть и выдаст хотя бы слабый сигнал. Очень не хотелось, чтобы восьмидесятилетняя бабуля — к ней на юбилей они и держали путь — словила сердечный приступ, распереживавшись о пропавшей внучке. «Как так пропавшей?», мысленно возмутилась Нина и принялась смиренно ждать гудков. На другом конце провода раздался странный звук, смутно похожий на вздох, и сразу стих. Нина невольно вздрогнула, но сбрасывать звонок не стала, наоборот, стала вслушиваться ещё внимательнее. Поймала на себе вопросительный взгляд Миши и покачала головой. Вдруг в трубке скрипнуло, словно по доске или стеклу мазнули ногтями, и снова всё смолкло. Нина поморщилась, резко отнимая трубку от уха. Миша перехватил телефон и прижал к уху. В трубке вновь установилась тишина, ни намёка на гудок. Миша глянул на дисплей — странно, сеть есть, четыре палки и рядом значок 4G. «Вот же звонилка китайская!» — в сердцах ругнул телефон Мишаня, — «Обман сплошной!». Нажав на сброс вызова, он снова пристроил телефон над приборной панелью и повернулся к Ниночке. — Ладно. — Миша вытер неожиданно взмокшие ладони о джинсы и взялся за руль. — Связи нет, мы в ж… — Прикусив язык от укоризненного взгляда Нины, он осёкся. — Застряли чёрт-те где, телефон твой сел, зарядки нет. Остался навигатор, да моя звонилка. Авось выберемся. Не дрейфь, Нинусь. Нина покосилась на него без особого энтузиазма. И неожиданно вспомнила Лёву, который бы точно назвал такой Мишкин настрой «слабоумие и отвага». Мысленно хихикнув, Нина развела руками, как бы сдаваясь на волю обстоятельств. Полчаса спустя — Смотри, там свет какой-то. — Миша махнул рукой куда-то влево. Нина прищурилась. И правда, невдалеке мерцал какой-то хлипкий огонёк. На мгновение ей показалось, что он движется, то приближаясь, то отдаляясь. Зажмурив глаза, а затем открыв их, он снова всмотрелся в даль. Ничего. Огонёк как огонёк. Мало ли что-то в темнотище причудится. — Давай сходим глянуть, что там? — предложил Миша, глуша мотор на обочине. — Вдруг дом на отшибе? Хозяева свет не погасили, значит не спят ещё. Вот и сверимся, правильно ли едем. А то мы так до утра тут блуждать будем. «И как только нас ещё в розыск не объявили?», молча подивилась Нина. Она представила, как Галина Карповна — необычайно крепкая и колоритная старушка — на крейсерской скорости носится по полям-по долам в сопровождении местного полицая Харитона — в поисках заплутавшей онуки со своим нареченим. Вздохнув, Нина выбралась из машины следом за Мишей. Поёжившись от вечерней прохлады — август катился к закату — она запахнула джинсовку и устремилась за Мишей по пятам. Ещё спустя минут двадцать Огонёк и вправду то приближался, то, словно издеваясь, отдалялся. Нине надоело плестись за спиной у Мишани, и она в несколько здоровенных прыжков поравнялась с ним и ухватилась за его ладонь своей. Миша тут же сжал её руку и ласково огладил большим пальцем костяшки. Неожиданно кусты и какие-то травянистые заросли, окружавшие их, остались позади, и Миша с Ниной вышли на ровный пятачок. Огонёк куда-то делся, но домами кругом и не пахло. Миша невольно принюхался, ощутив, как Ниночка зябко прижалась к его боку. Перед ними, на сколько хватало взгляда, простирался пустырь. Ни следа деревни, ни единой живой души. Жиденький лесок словно отступил куда-то вдаль, чтобы не мешаться. Стояла тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием их двоих. Миша оглянулся, приобнимая Нину за плечи, и уже хотел было объявить, что пора топать обратно к машине, как вдруг… Вдали вспыхнуло что-то, но гаснуть не спешило. Наоборот, оно лишь росло и ширилось, постепенно становясь всё ближе и ближе. Нина в испуге прислонилась к Мише, пряча лицо у него под мышкой, а сам Захаров, крепче прижимая к себе девушку, приставил свободную ладонь козырьком ко лбу, пытаясь сообразить, что за хрень движется прямо им навстречу. Инстинкт самоcохранения точно куда-то испарился. Ноги, как два столба вросли в сухую землю, сердце гулко ухало в грудной клетке, а рядом дрожала Ниночка, вцепившись в бок обеими руками. Неведомая хрень издала какой-то невообразимый звук, следом раздалось звонкое: «Фу!», но было поздно. Какая-то непонятная, но очень даже материальная сила снесла Мишаню с ног, обрушивая на землю. Нина едва успела рвануть в сторону. Мир погас окончательно, лицу стало мокро, в нос словно ткнули лежалой старой шубой, к тому же чертовски лохматой, — и Миша оглушительно чихнул. Где-то рядом кто-то приглушённо ругался, слышался голосок Нины — но все эти звуки тонули в хриплом пыхтении. «Твою мать, грёбаный ты Дарт Вейдер», подумалось Мише, и он устало прикрыл глаза. Было тяжело, воняло какой-то дрянью, да и дышать было трудно. — Фу, Трезор, фу! Кому сказа-а-ала! — Девичий голосок дрелью ввинчивался в висок, и Миша с неохотой открыл глаза. Над ним во всей своей безжалостной красе нависал колоссальных размеров пёс, заливая Мишане лицо своей слюной. Твою ж матушку… Вдруг пса кто-то сильно дёрнул назад, и над Мишиной сырой и охреневшей физиономией возникли две детские мордашки — Галка с Федькой сверлили Захарова квадратными от ужаса глазами. Федя толкнул Галку плечом и строго прошипел: — Я же говорил тебе, нельзя его отпускать! А ты мне «да он ручной!»… Ручной, ага. Вон дядь Мишу с ног сбил! Галка цыкнула, сдула чёлку с лица, и, повернувшись к Федьке, рявкнула: — Да чё ему, твоему дядь Мише, сделается-то, дурила! Вишь, очухался. Ща, ну-ка, подсоби… Миша крякнул, когда дети попытались дружно соскрести его солидную тушу и придать ей вертикальное положение. С горем пополам Мишане удалось усесться прямо на примятой траве. К нему тут же подлетела перепуганная Ниночка и принялась вытирать платочком собачьи слюни со щёк и подбородка. Сердце зашлось от нежности. Тем временем Галка с Федькой продолжали препираться, а вокруг них вихрем носился здоровенный кавказец. Закряхтев, Мишаня поднялся на ноги и сделал на пробу пару шагов по направлению к ребятишкам. Пёс сразу замер на месте и уже изготовился рвануть к Мише снова, но Галка шустро придержала эту шерстяную махину за ошейник. — Кхе… Ребят, а вы тут какими судьбами? — удалось выдавить Мише. Галка усадила пса и, продолжая сжимать в ручонке его ошейник, громко ответила: — Таки бабуся послала вас с Нинусей шукати. Грит: якщо вони загубилися? Ну, мы с Федусем хвать Трезорку, да и пошли вас шукати. А вы, — Галка рассмеялась звонко и совершенно беззастенчиво. — А вы на погост забрели! Федя шикнул на неё и вклинился: — Баб Галина вас потеряла, ага. Мы с Галкой вызвались поискать. А то тут грозой вышку шибануло — связи нема на всём хуторе. Телефон не ловит. Вы, дядь Миш, извиняйте за Трезора. Он добрый, правда дуралей тот ещё. Миша подошёл к мальчишке и, ухмыляясь от уха до уха, взъерошил его волосы. Галка засопела и отвернулась. — Да чего там… Подумаешь. Спасибо, ребят, что встретили. Он оглянулся на Нину. Та стояла столбом с таким видом, словно перед ней ожило пугало огородное — на лице её была написано дичайшее удивление, грозящее в одночасье превратиться в истерику. Нина не то всхлипнула, не то хихикнула и, прикрыв нос рукавом джинсовки, пробубнила: — Домой пойдёмте уже, хуторя-а-не…

*

Зойка всхлипывала, уткнувшись в плечо Лёве, который, отвернувшись, изо всех сил невербально посылал сигнал SOS Эрвину. Тот расселся на другом конце дивана и хрюкал от смеха, убрав от греха подальше недопитое пиво. Мишаня продолжал с энтузиазмом вещать о том, как они кое-как погрузились в машину впятером и прикатили-таки к Ниночкиной бабуле. Как за полночь их спровадили в жарко натопленную баньку, а после потчевали вкуснейшим борщом с салом да чесночными пампушками. Нина поддакивала и даже пообещала дать рецепт живо заинтересовавшемуся Моблиту. Лёве быстро надоело терпеть Зойку, увлечённо пускающую слюни на его джемпер, и он, откашлявшись, воскликнул: — Так, наша очередь. Народ притих, приготовившись слушать. Лёва отпихнул от себя разомлевшую Зойку и выпрямился, похлопал по дивану рядом с собой. Эрвин встал и пересел к нему, слегка оттеснив Зою, которая тут же смекнула и плюхнулась на кресло-мешок к Моблиту. Март 2014го Пригласить парня, который тебе нравится, на встречу книжного клуба было, как минимум, по-Эрвиновски. Лёва ухмыльнулся, с искренней теплотой вспомнив, каким энтузиазмом горели у Эрвина глаза. Он укутался в капюшон плотнее, пряча покрасневший нос в тёмно-сером мехе. Лёва начал подмерзать, кончики пальцев, нос и щёки заалели, и он ускорил шаг. Март выдался каким-то отнюдь не весенним. То и дело оскальзываясь на лужах, подёрнутых ледяной плёнкой, Лёва спешил меж домов, сбившихся в стайки в исторической части города. Наверняка именно сегодня, думал он, Эрвин, наконец, бросит ходить вокруг да около и расставит точки над ё. Под сердцем сладкой патокой разливалось предвкушение, и вечерний морозец отступал под его натиском. В антикафе было как-то подозрительно тихо для пятницы. Пара ребят в углу с мангой и комиксами, компашка настольщиков, да они с Эрвином. Сидя за угловым столиком, Лёва мог видеть всё помещение как на ладони. Только вот не хотелось. Хотелось внаглую рассматривать Эрвина, который иногда ловил Лёвин взгляд и смущался. Остальные ощутимо запаздывали. Эрвин покосился на наручные часы, поскрёб пальцами край стола и тихо вздохнул. А ведь он готовился, даже книги с собой приволок — целый рюкзак. Нужно было видеть, каким взглядом Лёва провожал каждую, когда Эрвин с гордостью начал опустошать рюкзак и раскладывать на столе монографии, сборники и даже парочку мемуарных изданий. Чтоб удержаться от комментариев, Лёва что было сил закусил костяшку указательного пальца, но губы всё равно сами собой расползались под натиском улыбки. Эрвин, который трындит про книжки — потрясающее зрелище. Он сразу весь преображался: глаза загорались такой увлечённостью, какая даже Зойке не снилась, щёки окрашивал лёгкий румянец, да и сама фигура Эрвина словно вырастала, становилась ещё красивее, ещё монументальнее. Лёва мог бы смотреть на такого Эрвина вечно. Он подпёр кулаком щёку и уставился на Эрвина из-под полуприкрытых век. Речь того текла плавно, словно ласковой и тёплой рекой омывая слух, отгоняя прочь все лишние мысли. Оставался лишь голос Эрвина, и Лёва плыл по этой реке без руля и ветрил. Было слишком хорошо, но… Минут сорок спустя Эрвин проверил время и заметно погрустнел. Как будто не он считанные секунды назад соловьём разливался, убегая в такие дебри, которые Лёве ни за что не пришло бы в голову раскапывать. И угораздило же запасть на такого отчаянного задрота? Но Лёву абсолютно всё устраивало. У любования Эрвином и совместной работы над незатейливым книжным клубом был бонус — свой курсач Лёва сварганил играючи, не напрягаясь, там и сям нахватался от Эрвина всяких умностей. Преподы в нём теперь и вовсе души не чаяли, наседали с просьбами подать заявку на межвузовскую олимпиаду. Правда в том, что олимпиада эта никуда ему, разумеется, не всралась. Лёва ждал, что Эрвин поймёт его и прекратит свои бестолковые топтания на ровном месте. Иногда ему хотелось найти у Эрвина такую кнопку, которая переключила бы его с режима «учёба нон-стоп» в режим «свидание». Вообще-то Лёва никогда себя даже близко не причислял к романтикам, но с Эрвином хотелось всего — не только совместного просиживания штанов за учебниками и методичками. Хотелось держаться за руки, шататься вместе по киношкам, оставаться друг у друга с ночёвкой. Поцеловаться, в конце концов. Бессчётное число раз Лёва ловил себя на том, что залипает на губах Эрвина, представлял, как они в первый раз соприкоснутся с его губами. Внутренний Лёвка на эти «романтичные сопли» закатывал глаза, а Лёвка реальный сгорал со стыда и продолжал терпеливо сближаться с ничего не подозревающим Эрвином. Время перевалило за восемь вечера, и Эрвин, рассыпавшись в извинениях, принялся запихивать принесённое книжное добро обратно в рюкзак. Лёва с недоумением наблюдал за нервными движениями его рук. — Точно не будем никого ждать? Эрвин вскинул на него глаза, на дне которых вспыхнула вина. — Да поздно уже… Мы почти час с тобой тут проторчали. Не думал я, — он пожал поникшими плечами, — что из двенадцати записавшихся придёшь только ты один. — И ты расстроился? В ответ на Лёвин вопрос Эрвин на секунду замер над рюкзаком. А затем поднял на Лёву полный нежности взгляд. — Нет. То есть… Ну, если только немного. У меня же есть ты. — На этих словах губы Эрвина тронула мягкая улыбка, и он продолжил. — Самый благодарный слушатель на свете. Лёва лишь отмахнулся и цыкнул без капли раздражения. — Как что ляпнешь, блин. Слушай, Эрвин… — А? Лёва вдруг чересчур заинтересовался манжетами своего свитера, избегая смотреть ему в глаза. — Что такое? — Я… — Лёва помедлил. Так, Аккерман, будь мужиком, в конце-то концов. — Времени вон уже сколько, а мы с учёбы сразу сюда… Ты поди не жрал ничего весь день. Эрвин попытался было возразить, но Лёва неожиданно пригвоздил его к месту своим решительным взглядом. Отступать некуда. — Короче, Эрвин. Предлагаю заесть этот хреновый вечер. Я тут… — Лёва улыбнулся зыбко, но тут же снова посерьёзнел и уткнул взгляд в стол. — Знаю одно место. Хочешь со мной? Договорив, он поднял глаза на Эрвина, ожидая реакции, готовясь быть поднятым на смех. Но, к вящему его удивлению, на лице Эрвина был написан такой детский восторг пополам с умилением, что Лёва едва не поперхнулся воздухом, сделав слишком поспешный вдох. Ну, ни дать ни взять здоровенный ребёнок, который дорвался до сладостей. Лёва протяжно выдохнул и изогнул бровь в молчаливом «Ну?». — Ты ещё спрашиваешь. — Эрвин уже подавал Лёве пуховик, помогая продеть руки в рукава.

***

Нужно было сделать одну поправочку — в последний раз в том самом месте, куда они держали путь, Лёва был лет восемь назад, ещё с мамой. Единственный ориентир, который намертво врезался ему в память — огромная вилка — метра два с половиной в высоту — с наколотым на зубцы пельменем. Такая дура маячила прямо у дороги, они б точно не прозевали. Только вот название и точный адрес Лёва не помнил, хоть убей. Пришлось собрать всё самообладание в кулак и чесать вперёд с уверенной рожей, внутри обмирая от ужаса, что ни черта они не найдут, и Лёва сделает и без того провальный вечер только хуже. Центр города проектировал явно какой-то идиот — через каждый десяток метров им под ноги выскакивали заковыристые переулочки, которые, словно издеваясь, водили вокруг да около нормального широкого проспекта. Лёва скрипнул зубами от досады. Да что за козьи тропы, в конце-то концов? Эрвин же был подчёркнуто невозмутим — с высоты своих почти двух метров как ни в чём не бывало вещал вполголоса о чём-то своём, шагая бок о бок с нахохлившимся Лёвкой. Тут, на Лёвино счастье, дорога сделала последний извилистый поворот и упёрлась в закуток, освещённый одиноким фонарём, рядом с которым возвышался проклятый пельмень на вилке. Лёва резко затормозил, едва не поскользнувшись — пятки по инерции проехались по заледеневшей корочке. Эрвин, выбросив руку вперёд, придержал его сзади за капюшон, словно котёнка. — Тиши ты, тише, — с тревожной ноткой в голосе отозвался Эрвин, отпуская капюшон. — Не спеши так. А если бы упал? Лёва обернулся к нему, смерил сердитым взглядом. Эрвин невинно улыбался, пряча руки в карманах. — А ты бы меня поднял. Я ж мелкий и лёгкий. Как воробей. Эрвин усмехнулся беззлобно и кивнул, следуя за Лёвой, который уже дёргал большую деревянную дверь к себе.

***

Внутри всё оказалось как в детстве, и Лёва блаженно прищурился. Он уволок озирающегося Эрвина в дальний уголок, усадил, забрал куртку и велел ждать его. А сам умотал в туалет. Минуты три стоял там столбом, облокотившись на раковину. Ха, вот это он даёт. Надо ж было притащить парня мечты на свидание… И куда? В задрипанную пельменную, куда он ходил ещё пиздюком. Красавчик, Аккерман, пять баллов просто. Ну всё, сейчас он выйдет, а Эрвина там уже не будет. И правильно. Нечего водиться с таким, как он. Дрожь сомнения скользнула по загривку, и Лёва поёжился, неуютно поводя плечами. Тщательно вымыв руки и пару раз плеснув холодной водой на горячие щёки, он всё-таки покинул уборную, еле переставляя негнущиеся от волнения ноги. Как ни странно, Эрвин никуда уходить не собирался. Наоборот, он с комфортом развалился на красном диванчике и листал потёртое меню. Когда Лёва поравнялся со столиком, Эрвин широко улыбнулся ему, зачем-то извинился и тоже пошагал мыть руки. Лёва готов был сквозь землю провалиться. Во-первых, оттого, что этот прекрасный, на скромный Лёвкин вкус, мужик, его не кинул, а, во-вторых, достаточно и во-первых. Скрыв стремительно алеющие щёки за разворотом меню, Лёва невидяще уставился куда-то в середину. Сердце колотилось в горле, и он был больше чем уверен, что сейчас ему кусок в горло не полезет. Эрвин ел с таким аппетитом, что Лёва устыдился того, что сам уныло катает по тарелке эти несчастные пельмени. Уж их-то готовить тут за столько лет не разучились. И на сметану не поскупились — настоящую, густую, как в деревне. В другой раз Лёвка уписывал бы всё за милую душу, но сейчас он слишком разволновался. Что это вообще такое? Свидание? Тогда как себя вести? Или они пришли посидеть просто по-дружески… Так, нет, херня на постном масле выходит. Лёве определённо хотелось, чтобы это было свидание. А Эрвину? Что там в его белобрысой и жутко умной башке творится, интересно? Интересно и одновременно страшно. Вдруг Лёва вообще всё не так понял? Почувствовав локтем осторожное касание, он встрепенулся. — Ты как? Тебе нехорошо? Эрвин мог быть просто до тошноты милым. Лёва мысленно обругал себя и попытался улыбнуться, но судя по тому, как на него глянул Эрвин, на улыбку это было мало похоже. — Может водички? Лёв? Лёва резко помотал головой, так что в ушах зашумело. Только ничего не спрашивай, блин! Я тут и так рядом с тобой еле дышу… — А? Что ты сказал? На лице Эрвина был написан чистейший ужас. Лёва с громким бряканьем уронил на стол вилку и зарылся пальцами во встрёпанные чёрные волосы. Стыдища… Как перестать вести себя настолько тупо? На его скрюченные от волнения пальцы легли две тёплые большие ладони и мягко сжали, отводя в стороны. Эрвин обеспокоенно заглядывал ему в лицо. Прекрати быть таким… — Каким? — В голосе Эрвина звенела улыбка. — Красивым, — выплюнул Лёва и добавил: — Бесишь! Эрвин засмеялся, но как-то не обидно вовсе, а ласково. Смехом своим погладил, словно пушистой варежкой, и Лёва понял, что дурака здесь валяет только он. Эрвин не думал от него сбегать… И продолжал держать его ладони в своих, бережно поглаживая тонкие чуть подрагивающие пальцы. Лёва подышал, прикрыв глаза, прислушиваясь к себе. Внутри стало тихо, как утром первого января — тревога растаяла, словно снежинка на горячей щеке, сменившись неведомым ощущением какой-то правильности. Как будто он всё это время бежал, сам не зная куда, или от чего, а сейчас он наконец там, где нужно. И с кем нужно. Вот же он — держит его за руку и ничего, совсем ничегошеньки, не требует. Щеки коснулось что-то тёплое, но быстро исчезло. Лёва испуганно распахнул глаза, пытаясь понять, не приснилось ли ему это всё. Но нет — Эрвин сидел рядом, всё так же осторожно и заботливо касаясь его рук. Казалось, он придвинулся ближе — горячее крепкое бедро прижималось к Лёвиной тощей ляжке, да и весь Эрвин был какой-то неожиданно близкий и настоящий. Лёва мог рассмотреть пару светлых веснушек на его строгом носу и крохотные смешливые морщинки в уголках глаз, видел, как его красивые губы движутся совсем рядом. Обнаглеть бы и поцеловать его прямо тут. Только люди же кругом… Эрвин убрал одну руку и по-свойски заправил отросшую Лёвкину чёлку за ухо, кратко мазнув большим пальцем по виску и, не удержавшись, провёл по прохладной щеке, очертив скулу и спустившись к подбородку. — Ты доел уже? — Вопрос упал между ними внезапно, и Лёва машинально кивнул, сглатывая накатившее волнение. — Хочу с тобой погулять. Там снег пошёл. Эрвин повернул голову к окошку, Лёва проследил за его взглядом. И правда — рама была вся словно в сахарной пудре. Под сердцем опять что-то заворочалось. Предвкушение, с которым пару часов назад Лёвка скользил по тронутым морозцем лужам. — Тц, и чего расселся тогда? — цыкнул Лёва и выпростал руку из ладони Эрвина. Стало ощутимо холоднее. В него там, что, обогреватель встроен что ли?

***

Лёва не заметил, как они добрели до его дома. Район окончательно погрузился во тьму, и лишь редкие окна источали нездешний сиреневый свет. Когда Машка с Егором были мелкими, Лёва их нарочно пугал, что в такой час не спят одни только ведьмы, дежурят у своих окошек, высматривая непослушных детей, чтобы потом сцапать и сожрать прям с костями. Дети визжали и наперебой вопили, что Лёвка всё сочиняет, но тот зловеще хохотал и на полном серьёзе грозил мелкоте всякой нечистью из детских книжек. Остановившись у подъезда на ярко освещённом пятачке, он на миг прикрыл глаза. Не хотелось, чтобы этот странный день заканчивался. А что, если сейчас окажется, что ему всё приснилось? Лёва невольно сжал руки в кулаки и с неохотой открыл глаза. Перед ним тут же материализовалась высокая фигура Эрвина. Лёва невзначай задержался взглядом на его нелепой шапке. Бело-синее чудовище, похожее на вязаный шлем, с широкой надписью SOCHI 2014, как ни странно, безумно Эрвину шло. Синяя полоса оттеняла голубые ясные глаза, делая их ещё ярче. Лёва вздрогнул от молниеносного желания прильнуть к большому телу Эрвина, упакованному в тёплый светлый пуховик. Эрвин, словно прочитав мысли, раскинул руки в приглашающем жесте, и Лёва, не ломаясь, ухнул в его объятия. От куртки пахло его одеколоном и улицей, Лёва покрутил головой и, встав на цыпочки, уткнулся в распахнутый ворот, поближе к голой шее, которую не скрывал размотанный шарф. Тепло пахло Эрвином — его кожей, которую безумно хотелось легонько прикусить и зализать ласково. Но Лёва сдержался, незаметно повозив губами по шарфу. Эрвин прижался лицом к капюшону и, кажется, что-то прошептал. Лёва не расслышал ни черта и вскинулся, глядя прямо в лицо Эрвину. Тот повторил уже чётче: — Спасибо. В глазах блеснула нежность. Лёва мысленно поплыл. Ну, вот те раз, с простой благодарности размяк. Отлипнув от Эрвина с большой неохотой, он прищурился и заявил: — Это ещё за что? Эрвин зарделся и покачал головой: — Ну как… Ты спас вечер. Спасибо! — Да подумаешь… — пробубнил Лёва и спрятал до жути довольную ухмылку в тёмно-сером меху пуховика. — Ты мой должник. Синие Эрвиновы глаза загорелись азартом. Знать бы, что в тот момент творится в его белобрысой и жутко умной башке, думалось Лёве.

*

Эрвин неспешно пересказывал конец истории, его голос источал такую нежную гордость, что у Лёвы вспыхнули уши. Умеет в краску вогнать уже одной интонацией, зараза! Нина и Зойка с материнским умилением ловили каждое слово, отчего Лёва внутренне бесился ещё пуще. Вот же, Эрвин, развёл тут розовые сопли! — Какие вы… — Ниночка уткнулась носом в Зойкино плечо, и та погладила её по голове, заканчивая фразу, — Сладкие. Миша с Моблитом покивали в знак солидарности и без единого слова чокнулись бокалами. Миша как-то плавно перешёл на сок, опустошив почти все Зойкины пивные запасы. — Ну, знаете, — Лёва тотчас же нахохлился и, вывернувшись из-под руки Эрвина, бросил, что принесёт ещё бутербродов, слинял на кухню. Кухонный мрак уютным и безопасным покрывалом окутал его с головы до ног. Лёва шагнул к окну и на автомате пересчитал сиреневые окна, усмехнувшись воспоминанию из детства. За спиной прошаркали знакомые шаги, и Лёва тихо фыркнул, почуяв, как здоровенные ладони привычно обняли его за талию. — Сбегаешь? — Эрвин ласково ткнулся губами куда-то за ухо. Лёва поёжился и завозился в объятиях. — Тц. Эрвин фыркнул смехом ему в макушку и тут же звонко чмокнул, вызывая шутливое ворчание. Лёва повернулся в его руках, утыкаясь носом в грудь, обтянутую светлым свитером. — Люблю тебя, — В горле запершило от нахлынувшей нежности, и Лёва, поднявшись на цыпочки, на ощупь потянулся к губам Эрвина. Хотелось раствориться в тепле его рук и ласковых поцелуях, но проторчи они в кухне чуть дольше, на их поиски отправилась бы сама неугомонная хозяйка. Поэтому пришлось найти в себе силы, чтобы отлипнуть от Эрвина и, в последний момент вспомнив про бутерброды, подцепить блюдо из холодильника и, ухватив своего мужика за руку, вернуться к друзьям. — Куда я не приду, ну вот последние лет пять точно… — самозабвенно вещала Зоя, накручивая длинную чёлку на палец. — Так… — Миша заинтересованно подался вперёд, и Зойка задумчиво продолжила: — Все такие тихие, сдержанные… Всё так прилично. Я ухожу, а на следующий день слышу… — Зойка закатила глаза. — «Ой, ты ушла, тут такое началось!». Миша с Ниной беззастенчиво прыснули, Моблит смущённо пялился в опустевший стакан из-под сока. Подошла их с Зойкой очередь рассказывать. Ему оставалось лишь крепиться, потому что в какие дебри памяти на этот раз заберется его zlatíčko, даже ему не ведомо. Удивительная черта Зои Ханжиной с юных лет — попадать в какие-то невообразимо глупые истории. Которые впоследствии оборачивались для неё каким-то приобретением. Будь то халявный зачёт, или бесплатные билеты в кино, или, как в тот раз, два битком набитых туалетной бумагой пакета и один застенчивый словак-художник в придачу. Зима две тысячи… да какая разница какого года? Если Зойка загорелась чем-то, то даже Лёве было не под силу выбить из её буйной головушки эту дурь. Он и не пытался. Плавали, знаем. Зойка называла это «полётом фантазии», Лёва попросту — ебанутостью. В чём-то они оба были правы, но каждый по-своему. Вот и сейчас, в девять вечера, Зоя громко подпевала Софии Ротару, которая вовсю обещала кому-то назвать планету в его честь. В старой кастрюле, оставшейся от прежних хозяев, чавкала серая неприглядная масса — будущая основа для дюжины новых фигурок. Зойка оптимистично считала, что ночь длинная, авось её с лихвой хватит на доделывание проекта. Только вот она училась на пиарщицу, а вовсе не на счетовода — для нужного количества человечков не хватало каких-то жалких… — Ещё двадцать рулонов! — Зоя схватилась за голову. Это вам не шубу в трусы заправлять, как говаривал Лёвкин препод по древнерусской литературе. Бросив взгляд на колченогий будильник, Зойка хлопнула себя по лбу и скривилась — ударила что надо. До закрытия Фикспрайса в соседнем доме оставалось спасительные полчаса. На бегу натягивая гамаши, Зоя прыгала по захламлённой комнате на одной ноге в поисках кошелька. С трудом выудив его из-под кипы каких-то разрезанных журналов, она набросила синюю куртку и рванула прочь из квартиры. В Фикспрайсе ненавязчиво играла какая-то новогодняя музычка, за кассой скучала продавщица, позёвывая в кулак. Зойка, однако, одной лишь туалетной бумагой не ограничилась — вспомнила, что гуашь вот-вот закончится, да и клея ПВА на донышке осталось. Наполнив до краёв корзинку и ухватив на пути к кассе пачку томатного сока, Зойка, сияя, вывалила на ленту свои покупки. Кассирша с непрошибаемым лицом пикала по каждому штрих-коду — явно на своём трудовом веку она и не такие странные наборы покупок повидала. На последнем клее считыватель заглючил, кассирша со вздохом принялась что-то вбивать вручную, а позади Зойки уже собралась небольшая очередь. Небритый мужик несвеже дышал ей в затылок, за ним стояла и суетливо озиралась по сторонам какая-то молодая женщина, прижимавшая к груди большую пачку подгузников, а замыкал очередь невзрачный тихий парень. Кассирша меланхолично отчеканила сумму, и Зойка, похлопав себя по карманам, достала кошелёк. Недоумённо повертела в руках и не сразу поняла, что впопыхах цепанула тот, в котором хранила мелочёвку. Хорошо, если там хотя бы полтинник наберётся! Карточка и несколько сотен остались лежать в глубине необъятного Зойкиного рюкзака, который так и остался в квартире. Мысленно Зоя, конечно же, себя обругала, причём почему-то Лёвиным голосом. «А, пофиг, пляшем!», — подумала она и принялась громыхать мелочью, высыпав её прямо перед присвистнувшей от удивления кассиршей. — Девушка! Быстрее можно? — раздражённо подала голос женщина из очереди, потрясая пачкой памперсов. — Тут вообще-то люди ждут… Мужик, стоявший прямо за Зойкой, завозился и, обернувшись к женщине, прокряхтел: — И чё? Ты тут одна такая умная, что ль? — Да как вы смеете? — повысила голос тётка, оборонительно выставляя вперёд памперсы. — Мы с вами на брудершафт не пили, чтобы на «ты» переходить… — А чё? — оживлённо заворковал мужик, демонстрируя женщине полторашку. — Могём и сообразить! Угощаю! — Это безобразие! — Тётка аж пятнами пошла от такой наглости и снова напустилась на Зойку, которая безуспешно гремела мелочью: — Прекратите немедленно, слышите! Ни стыда, ни совести! Вот же… Внезапно её мягко, но решительно оттеснил молчавший доселе парень. Он поравнялся с Зойкой и спросил, смешно коверкая слова: — Сколько потребу́ете? Зойка выронила последние пару десятирублёвок, они запрыгали по полу и укатились под ноги ворчливой женщине. Парень невозмутимо помахал картой у кассирши перед носом, снял со стойки пачку батареек и заплатил за всё разом. Зойка, созерцавшая этот акт неслыханной щедрости, отмерла, осознав, что тащить столько барахла ей буквально не в чем. Гордо звякнув десяткой, она попросила пару пакетов и, заявив, что сдачи не надо, принялась спешно запихивать в них туалетную бумагу, клей и краски. Уже на крыльце магазина её нагнал тот странный парень. — Эй! Ахой! Зойка с удивлением обернулась на голос. Парень смущённо улыбнулся ей и протянул пачку сока. — Ште… Ты забудли. А, ой… Ты за́была. — Ух ты, спасибки! — Зойка одарила его улыбкой от уха до уха и попыталась впихнуть сок в один из пакетов, но мешала бумага. Намаявшись, она обессиленно поставила оба пакета прямо на снег и уж было решила нести сок под мышкой, но парень, который почему-то так никуда не ушёл, аккуратно подхватил их, не оставляя Зойке выбора. — Ты чего? — Зоя выпучила глаза. Она уж было приготовилась, что этот чудик сейчас рванет прочь, сверкая пятками, и плакали её остатки папье-маше. Но парень никуда не собирался. — Давай помогу. — А голос приятный, думалось Зойке. — Ну… Принесть. — Валяй! — А? — Захлопал глазами парень, чем рассмешил Зойку. — Ладно, говорю, пошли. — Усмехнулась она. — Рыцарь. Пока они медленно скользили до Зойкиного дома, то и дело придерживая друг друга от неизбежного падения на накатанной дорожке, парень обрёл имя. Звали его Моблит, а говорит он так чудно́, потому что словак. На бесцеремонное Зойкино: «а у нас чего забыл?», Моблит пояснил, что приехал из Нитры по обмену доучиваться выпускной год. Оказалось, что он изучает живопись, и в прошлом году даже участвовал в двух выставках — в Чехии и Польше. — А ты? — Моблит кивнул на пакеты, которые всё ещё сжимал в руках. Зойка зарделась и в красках расписала свой проект. Моблит слушал, открыв рот — буквально. А Зойку несло… — …И представь, как будет круто, а главное необычно! Уникально! Самобытно! — Зойка захлёбывалась словами, чуть не двинув Моблиту в живот злосчастной пачкой сока. — Я ж портфолио собираю. И, заговорщицки понизив голос, заявила: — Для киношколы, слышь! Моблит слушал её с абсолютно серьёзным видом. Как будто ему и вправду интересно, а не из простой вежливости. Зойку распирало от восторга — о своих идеях разной степени безумности она могла говорить часами. — Я… Можем помошть? — Зойка от неожиданности захлопнула рот, лязгнув зубами. — А, ну… Это… Как-то неловко, и вообще, — Зойка поломалась минутку для приличия и воскликнула, — Конечно, блин! И ты ещё спрашиваешь! Я что, дура, от помощи художника отказываться. Так, щас, погодь… Она сунула под мышку сок и принялась шарить по карманам куртки. Попыхтев, вынула оттуда горстку бумажек и погрызенную ручку. Выкинув затёртые чеки и трамвайные билеты, она расправила фантик от жвачки и коряво вывела на нём одиннадцать цифр. — Вот, гляди, номер мой. Лучше сразу звони, я вотсап этот дурацкий не читаю вообще. Так, — Высунув язык от усердия, она дописала своё имя под номером, — вот, Зоя. На! И с этими слова она хозяйским жестом запихнула фантик в нагрудный карман Моблиту. На том и распрощались. «До скорего видения!» — если по-Моблитовски.

***

Проспала-а-а! Мысль билась в голове, хлопая крыльями, как сумасшедшая чайка. Зойка рывком подскочила с дивана, роняя покрывало на пол. Ощупью нашарила очки, пригладила волосы и, как была, босая, помчалась на кухню. Так и есть — старый будильник показывал девять утра. В это время она уже должна нервно обливаться по́том, сидя у кабинета преподавателя, который принимает у её группы зачёт. А никак не торчать посреди кухни, тупо глазея на шуструю секундную стрелку, которая, словно издеваясь, плавно наворачивала по циферблату круг за кругом. Настолько быстро Зоя ещё ни разу в жизни не собиралась. Куда там пожарным, которые надевают амуницию, пока горит спичка — Зойка за это время успела уже и до маршрутки добежать и даже подраться за место у поручня с какой-то истеричной тёткой. «Хорошо, что эта без памперсов хотя бы», — с облегчением подумала Зойка, опираясь лбом на согнутую руку. — «Не то быть мне битой». И на всякий случай пошарила в кармане — драгоценная флэшка с проектом была на месте. Зачёт промчался как в тумане. Зойка выкатилась из аудитории только к полудню, выдохнула и решила, что сегодня непременно порадует себя какой-то вкусняшкой. Но для начала надо забрать с кафедры три макета, а то методисты уже смотрят на неё волком — картонная стена вечно падала на голову самой вредной из них. Волоча три метровых картонных макета, каким-то чудом лавируя в потоке студентов, и ни разу даже не споткнувшись, Зойка добрела до гардероба. Пытаясь как-то бочком пристроиться к очереди, она неловко развернулась и что было силы зарядила своими картонками кому-то по лбу. Развернувшись ещё раз, теперь уже чтобы извиниться, она почувствовала, что стены валятся из рук. Предвкушая громогласный разнос, Зойка разжала вмиг ослабевшие руки. Откуда-то из-под картонного завала донеслась возня, стены разъехались, словно занавес в театре, и явили Зойкиному крайне изумлённому взору вчерашнего спасителя. Моблит сидел на полу, истоптанном сотнями студенческих башмаков, и осоловело хлопал глазами. Рядышком с ним скромно валялся тубус и внушительных размеров планшет. Развалившийся в полёте картонный макет города усеивал всё пространство вокруг Моблита. Зойка не растерялась и, потянув парня за предплечье, богатырским движением дёрнула его вверх. Он нетвёрдо качнулся на ногах, но устоял. — Зоя! — радостно воскликнул Моблит, освещая всё кругом широкой искренней улыбкой. — Дарова! — с довольной миной кивнула Зойка, тут же стушевавшись. — Прости за… Она неловко обвела рукой картонные руины. Моблит лишь отмахнулся, продолжая улыбаться. «Странненький», — подумала Зоя. — «Мой формат, берём». — Слушай, хочешь мороженого? — с места в карьер заявила она, обращаясь к Моблиту. Он заметно подвис, но выдал: — Мороженого? В январе? — А что такого? — искренне удивилась Зойка. — Я проставляюсь. Проект защитила. — Она гордо ткнула себя в грудь. — Так что возражения не принимаются! — И схватив ошалевшего от напора Моблита, потащила его к гардеробу за куртками.

*

— Пха! — Мишаня исторг какой-то нечеловеческий звук и согнулся пополам, пытаясь не ржать настолько бессовестно. Ниночка обнимала коленки и тихо поскуливала от смеха, уткнувшись в них носом. Лёва тихо стирал пальцами выступившие в уголках глаз слёзы, пока Эрвин заботливо не предложил ему платочек. Зойка умолкла и прижалась к Моблиту, почти умостившись у него на коленях. — Не знаю, как вы, — заявил Миша, отсмеявшись, — Но лично я уверен, — Он потряс в воздухе коронами. — Что победитель у нас очевиден. И под дружный хохот и аплодисменты, Миша напялил кособокие бумажные короны на обнимающихся Зойку с Моблитом.