Часть 1
5 января 2022 г., 08:22
…Было так всегда, ты помнишь? Будет так всегда, ты слышишь?.. ©
Последнее, чего хотел Кёнсу — это оказаться на улице после захода солнца. Одному. С единственным оставшимся магазином и охотничьим ножом за голенищем. Винить некого, да он и не собирался: Чунмён предлагал дождаться Чанёля с полигона, чтобы пойти всем вместе, но Кёнсу больше просто не мог. И останавливать его никто не стал. Разве что патронов отсыпали и взяли обещание схорониться где-нибудь до их прихода, если станет совсем туго. Кёнсу вскинул бинокль, оглядывая руины, оставшиеся от некогда цветущего района. Эту дорогу ему еще предстоит пройти завтра. Если, конечно, ночь пройдет нормально. За спиной раздался тоскливый вой, и Кёнсу передернул плечами. Вой одиночный, не-живой, а значит, можно не волноваться. Кёнсу поджал губы и опустил руку. Сердце рвалось вперед, но он привычно послал его подальше. Для начала нужно выжить, а потом уже слушать этот комок мышц. Кёнсу развернулся в сторону наползающих сумерек. Садящееся солнце окрашивало снег, меняло очертания обломков, скрытых под снежным покрывалом. Без сажи и смога то было белоснежным, и Кёнсу в очередной раз с тоской подумал о том, что справедливости нет. Во всех фильмах с постапокалипсисом, которые он когда-то смотрел, жарило солнце, и вода была ценнее золота. А у них смена времен года происходила точно по календарю. Разве что холода в этой части света были не такими, как раньше. По крайней мере, Кёнсу вполне обходился стандартным комплектом, когда-то добытым на армейском складе. К первому вою добавился еще один, и Кёнсу поджал губы. Слишком часто он стал впадать в размышления в последнее время. Плохо… излишняя задумчивость обычно вела к смерти, а умирать ему нельзя. Кёнсу заблокировал дверь, через которую попал на крышу, поставил датчик движения, проверил запасы и решил разориться на одну растяжку. Если на его след напали, она не спасет, но хотя бы задержит и даст ему фору. Расчистив небольшую площадку от снега сразу за выходом на крышу, он раскинул походную палатку и заполз внутрь, расстелив спальный мешок в качестве матраса. Жидковат, конечно, матрас, но хоть какая-то защита от холода от заледеневшего за месяц бетона, а он не Минсок. А спать Кёнсу давно научился сидя. Застегнув клапан, Кёнсу подул на озябшие руки и невольно улыбнулся. Тоскливо, светло. Бэкхён всегда мерз. Особенно нос и руки. И уши, от которых Кёнсу втихую млел. И если заставить Бэкхёна надеть шапку проблемой никогда не было, то перчатки, варежки и все, что могло согреть его озябшие лапки, на дух не переносил, предпочитая растягивать рукава, натягивая их по самые кончики пальцев. Кёнсу ругался, обижался, грозил обморожением, но в ответ Бэкхён всегда только смеялся и лез своими ледяными пальцами к Кёнсу. И тот, матерясь сквозь зубы, брал их в ладони, грел дыханием и губами. Тонкие, почти птичьи пальцы Бэкхёна подрагивали, краснели от приливающей крови. А потом все равно оказывались под майкой Кёнсу. Тот вздрагивал, шипел, но отодрать от себя Бэкхёна даже не пытался. Только прижимал к себе ближе, обнимал крепче, надеясь, что никто не догадывается, как ему это нравится и как млеет глупое сердце. Догадывались, конечно. Но старательно делали вид. Да и у кого бы повернулся язык упрекнуть Кёнсу? У Кая, которого Сехун отпускал в рейд чуть ли не с истерикой? Или у Сюмина, только поджимавшего губы, когда приходила очередь Чондэ? У каждого из них был свой якорь в этой жизни. И каждый за этот якорь был готов… жить. Умереть вообще просто. Выжить и жить — гораздо сложнее. В животе недовольно забурчало, и Кёнсу потянулся к мешку. Даже не заглядывая внутрь, нашарил банку с ребристыми боками и вытащил наружу. Включить бы фонарик да посмотреть на аккуратный почерк и смешную рожицу на крышке, но тот мог выдать его местоположение: здание не такое уж высокое, и ночью свет виден далеко. Метвяков он не боялся, но живые всегда доставляли больше проблем. Хотя он помнил и так. И четко выведенное «С Рождеством!» найденным где-то в завалах книжного магазина маркером. И сердечко-рожицу. Бэкхён подарил ему банку тушенки с овощами, засунув ее в уже изрядно потрепанный носок через месяц после прошлого Рождества. Где он ее нашел, так и не выдал, зато Кай тайну из этого делать не стал и рассказал, как они с Бэком, в обход правил и дозора, ходили в еще не зачищенный магазин в районе, границу которого только пересекли уже под самую ночь. И как Бэк сожалел, что не нашел ее раньше, перед самим Рождеством. И Кёнсу бы обязательно устроил Бэкхёну «райскую жизнь» за свой очень запоздалый страх, но уже дал обещание Каю его не выдавать и слово свое нарушить не посмел. И вместо головомойки за безрассудное поведение поклялся сам себе, что откроет банку только на следующее Рождество и ни секундой раньше. Только вот… Кёнсу погладил пальцем крышку и сунул банку обратно в мешок. «Следующее» Рождество уже завтра. Как-то совсем внезапно. Но он вполне может подождать и до по-настоящему следующего. Кёнсу подобрал ноги, обнял руками колени и уткнулся в них лбом. Он бы отдал пару патронов за возможность снять ботинки хотя бы на пару минут, но для этого нужно дожить до утра. Хотя кому он лжет… Как только солнце покажется, он забудет о своих намерениях сразу же. Потому что время. Потому что силы уже на исходе. Где-то вдали раздался сухой треск автоматной очереди, и Кёнсу напрягся, прислушиваясь. В лежащем в руинах городе звук сильно искажался, но для Кёнсу определить расстояние и направление никогда не представляло проблем. В этот раз стреляли где-то севернее, а значит, шли не по его следам. Кёнсу позволил себе расслабиться, и живот снова недовольно буркнул, но уже громче, заставив распрямиться и опять сунуться в мешок. Сухпаек и банка с саморазогревающимся кофе. В другой жизни Кёнсу даже не посмотрел бы в сторону такой «еды», но той жизни не было давно. И о полностью оборудованной кухне, как и о нормальных продуктах, можно было забыть. Но забывать не хотелось. Хотелось вернуться туда, где он сосредоточенно чистил, резал, помешивал, пробовал, изредка отвлекаясь только на примостившегося с краю стола Бэкхёна. Такого домашнего, милого, на удивление, молчаливого. Такого любимого Бён Бэкхёна, которому нравилось все, что готовил Кёнсу. Тому иногда казалось, что из его рук он даже огурец съест, но проверить не хватало совести. Кёнсу отправил в рот остатки питательного батончика, даже не почувствовав его вкуса, запил кофе и выдохнул. Не стоило бы его пить, но он все равно спать не будет. Сегодня канун Рождества, а это единственный день, когда Кёнсу отпускает себя, позволяя мечтать. Не ставить себе цели, а просто мечтать. О старой жизни, теплом доме, о елке-красавице, огоньках гирлянды и Бэкхёне в смешной шапке Санта-Клауса, обязательно зеленого цвета. Почему зеленого? Потому что это Бэкхён, который всегда любил быть особенным. Бэкхён всегда любил Рождество. Даже когда у них не осталось ничего, кроме них самих, он не переставал его любить. И превращался в настоящую занозу в заднице, как минимум, за полторы недели до даты. Он выносил мозг и нервы Чунмёну или Минсоку, доставал Сехуна и на пару с Чондэ и Чанёлем совершал вылазки за глупыми, с точки зрения выживания, вещами. Но даже у всегда спокойного Минсока менялось выражение лица, когда неразлучная троица возвращалась с пластиковыми снежинками, облезлой мишурой или оленем с отбитым рогом. Рождество — единственное, что осталось у них от той, прошлой жизни. Может, поэтому никто не спорил, не смеялся и не ворчал, когда за двое суток до него Бэкхён наотрез отказывался выходить в рейд, занимаясь тем, от чего у Кёнсу выло и рвалось сердце. Он собирал подобие рождественской ели из всего, что попадалось под руку, украшал помещение, в которое их на тот момент закидывало судьбой, и развешивал на веревочке носки. Когда-то ярко-красные, а теперь выцветшие, потрепавшиеся — даже такие они создавали ощущение если не чуда, то хотя бы праздника. Бэкхён никогда не ждал ни от кого подарков, не заставлял никого ничего дарить. Он делал это сам, собирая подарки для парней целый год. Леденцы, батарейки для старинного плеера, новые-старые перчатки, пакетики чая в индивидуальных упаковках или кофе «3 в 1». В прошлой жизни такие подарки не стоили практически ничего, но в этой Кёнсу никогда не забудет, как плакал над вновь ожившим плеером их малыш Кай, а Чанёль подрагивающими руками натягивал новые струны на свою гитару, которую не таскал с собой разве только в рейд. Кёнсу помнил каждое их Рождество в этой новой жизни. В самых мельчайших подробностях. Как играл Чанёль, как под его же битбокс танцевал Кай и как Чондэ пел рождественский гимн. Как следующим утром Бэкхён собирал носки, тщательно укладывал их и прятал в коробку, а ту — на самое дно своего мешка до следующего Рождества. Так глупо и щемяще. А потом они все разбивались по парам и расходились кто куда. Потому что иначе было нельзя. Не в Рождество. Кёнсу помнил, как сгребал уставшего, но счастливого Бэкхёна в охапку, утаскивал в заранее облюбованный уголок и, обняв ладонями лицо, целовал. Долго-долго, нежно и страстно, пока не заноет Бэкхён, запросив пощады. Кёнсу отпускал его неохотно, недалеко и ненадолго. Шебутной, никогда не пребывающий в покое — Бэкхён тогда становился совсем другим. Ласковым, мягким, покладистым, льнущим к рукам. Кёнсу ласкал его, как в последний раз, получал такую же ласку в ответ и думал о том, что если однажды Бэкхён исчезнет, он просто сдохнет, не вытянет эту жизнь без него. Они любили друг друга сильно, но осторожно, жадно, глубоко, оставляя следы поцелуев и пальцев. Забывались в удовольствии, не сдерживая ни стонов, ни вскриков, и затихали уже за полночь. И даже не отводили стыдливо глаза поутру, когда все вместе снова собирались. Да и какой тут стыд, если у остальных слипались глаза по аналогичной же причине… Кёнсу снова уткнулся лицом в свои колени и зажмурился. Под веками пекло нещадно, но это пройдет. Просто сегодня канун Рождества. Просто он на крыше чудом уцелевшего бизнес-центра в самом сердце разрушенного мегаполиса, совсем один, и все, что у него есть — это банка тушенки с овощами, вкус которых он давно забыл. С нарисованным маркером сердечком. Тишину разорвали три одиночных выстрела, и Кёнсу вскинулся. Слишком близко. Он распрямился, повел плечами и, расстегнув клапан, выбрался из палатки. Замер, стоя на колене, напряженно вглядываясь в ночь. Снег, почти полная луна — света было более, чем достаточно, но Кёнсу все равно не смотрел, а слушал. Треск, хруст, уже привычный вой, далекий гул двигателей. Но машины были далеко, а стреляли совсем близко. Кёнсу гибко поднялся, бесшумно вытянул любимый «глок» и, сделав пару шагов вперед, спиной прижался к стене. Если это за ним, то нет смысла выходить к ним самому. Они все равно будут здесь через пару минут. Кёнсу медленно выдохнул, устремляя взгляд на противоположный конец крыши. Перспектива спускаться по почти глухой стене не радовала, но Кёнсу отдавал себе отчет, что на обычных ресурсах долго против охотников не протянет, если, конечно, там не одиночка. Но одиночки давно вымерли, и брать такой вариант в расчет Кёнсу не собирался. И он слишком близко к цели, чтобы так рисковать. Кёнсу перебрал пальцами рукоять пистолета, кусая губы. Он ведь мог и ошибаться, и выстрелы внизу не имели к нему никакого отношения. С другой стороны, в это плохо верилось. Банды патроны не экономят, пистолетами практически не пользуются, и одиночные выстрелы — не их стиль. Да и поодиночке и пешком не ходят, а рев двигателя Кёнсу бы услышал. Зато охотники патроны берегут, мертвяков отстреливают только если те мешают, все остальное время предпочитая обходные пути. Нет, не из-за страха, а из-за шума. Это только в старых боевиках герои, поигрывая бицепсами, палили во все стороны. В реальной жизни самая лучшая подружка охотника — это тишина. Но если там, внизу, проход в здание заблокировали мертвяки, выстрел в голову разрывным — единственный способ очистить себе дорогу. Так что… В здании шестнадцать этажей, которые надо хоть бегло проверить, поэтому фора у него есть, но всего лишь пара минут. Он даже датчик забирать не будет. Кёнсу сунул пистолет за пояс и метнулся к палатке. Быстрыми отточенными движениями собрал ее, прицепив ко дну мешка, проверил трос, который закрепил на всякий случай сразу, как только поднялся сюда, и остановился на краю, глядя в зияющую тьму под ногами. До земли троса может не хватить, но пара-тройка метров проблему вряд ли составит. Жаль только, что он не знает, что ждет его внизу. Но когда это жизнь его баловала. Кёнсу затянул ремни, подергал трос еще раз, проверяя прочность узла, и шагнул вниз. …Трос закончился в четырех метрах от земли. Зависнув на мгновение, Кёнсу разжал пальцы и, приземлившись, ушел в перекат. Тут же вскочил, оглядываясь. Лунный свет сюда не доставал, но снега было достаточно, чтобы разглядеть обстановку. Три глухие стены, разбросанные мусорные баки и только один выход. Тупик. На его счастье, пустой, иначе ему пришлось бы туго: обычно мертвяки в таких местах не задерживаются, но всегда есть исключения. — Ну наконец-то… а то я тебя уже заждался. Кёнсу резко обернулся, и в глазах на миг потемнело. Бэк… Бэкхён… В длинной накидке с капюшоном, вышедший из-за угла и вставший на выходе, за границей тьмы. В ярком лунном свете кажущийся волшебным. Почти белые волосы с несколькими длинными прядями, светлая кожа, скрытые в тени глаза — он словно вернулся во время юношеских экспериментов, о которых Бэкхён не хотел даже вспоминать, но которые Кёнсу нежно любил и бережно хранил в памяти. — Ты… что здесь делаешь? — Кёнсу скользнул взглядом по всей его фигуре и опустил его на собственные руки, рассматривая следы от троса. Глупый поступок, но ему нужно было время. — Жду тебя. — Кёнсу не видел Бэкхёна, но слышал улыбку в его голосе. — Тебя было трудно найти, я уже почти отчаялся. Кёнсу на миг зажмурился, выдохнул и вскинул голову, неторопливо направляясь к выходу, туда, где был Бэкхён. — Тебя тоже. Где ты пропадал все это время? — Сначала нашел одно нормальное местечко, а потом искал тебя, — Бэкхён шагнул ему навстречу. — И я рад тебя видеть. А где остальные? С ними же все в порядке? — Конечно, — Кёнсу ласково улыбнулся. Остановился в шаге, молниеносным движением выхватил пистолет и нажал на курок. Звук выстрела почти оглушил. Заметался в тупике, ударил в спину, замаскировав глухой стук падения тела, вокруг головы которого тут же начала расплываться черная в свете луны лужа. Кёнсу выдохнул сквозь стиснутые зубы и подошел к телу, не опуская пистолет. В смерти этого… он не сомневался, но тот мог быть не один. Да и выстрел, скорее всего, привлек внимание. А это значит, что совсем скоро здесь будут либо мертвяки, либо кто-то поживее и пострашнее. Стараясь не смотреть в широко распахнутые в удивлении глаза, Кёнсу опустился на одно колено и принялся обшаривать одежду убитого. В карманах не было ничего, но под накидкой на шее болтался на цепочке жетон. Кёнсу сжал его пальцами и рванул со всей силы. В ответ хрустнули шейные позвонки, голова повернулась набок под неестественным углом, но Кёнсу уже не смотрел. Стиснув жетон в ладони, Кёнсу медленно поднялся, стараясь дышать медленно и неглубоко, пытаясь справиться с волной глухой ярости, поднимающейся из глубины и мешающей ясно думать. Он знал, что пытались создать в Цитадели, но никогда не видел результат их работы вживую. И сейчас не знал, как справиться с накатывающимися эмоциями. Потому что рассудок вопил о том, что он убил Бэкхёна, своего Бэка. А сердце было уверено: это не Бэк. Это клон. Кёнсу сделал глубокий вдох и снова повернулся к трупу. Взял за руку и криво усмехнулся. Перчатки. Бэкхён надевал их, только если Кёнсу строил щенячьи глазки, но вряд ли создатели клона обратили внимание на такую мелочь. Брезгливо морщась, Кёнсу стащил перчатку с руки трупа, провернул, осматривая. Чистая кожа, слишком идеальная. Ни мозолей, ни шрамиков. Ни ободка тонкого простого кольца, подаренного Кёнсу после очередного рейда, чуть не закончившегося смертью. Рассудок заткнулся, и Кёнсу поднялся, отбросив конечность от себя. Теперь для него это был лишь набор костей и ничего больше. Ярость, ворча, свернулась клубком где-то под сердцем, больше не мешая думать. Он в городе всего сутки, а его уже нашли. Следили по камерам или изначально ждали — уже было не важно. Если он и сомневался, что все это одна большая ловушка, то сейчас, после клона, все сомнения отпали. Кёнсу был готов в нее попасть, но исключительно на своих условиях. Кёнсу развернулся, прислушиваясь. Далекий вой и голодное рычание, звон, треск — привычные звуки уничтоженного мегаполиса. Ни выстрелов, ни звука шагов или двигателей. Но клон вряд ли пришел сюда на своих двоих. Значит, где-то должен был остаться транспорт. Кёнсу взвел курок и направился по следам «Бэкхёна». Те вывели его из тупика, поманили за угол, в обход здания. Впрочем, Кёнсу не торопился. Осторожно ступая, он добрался до стены, вжался в нее спиной и, держа пистолет наготове, выглянул. У входа еще шевелились три мертвяка со взорванной головой, и был припаркован мотоцикл. Эмблемы Цитадели на нем не было, но так модернизировать его могли только там. И сейчас это было идеальное средство передвижения, если хочешь подобраться к жертве поближе и не застрять в сугробе. Теперь понятно, почему Кёнсу ничего не услышал, кроме выстрелов. Которые, судя по всему, были лишь способом выманить его. Он резко выдохнул и вышагнул из-за угла. Пнул шевелящуюся конечность, убирая с дороги, и подошел к мотоциклу. Быстро оглядел и усмехнулся, заметив мигающие огоньки режима ожидания системы запуска. Такие игрушки и в той, старой жизни были редкостью, а уж в этой подобные имелись только у Цитадели. Ну что ж… пора и ему прокатиться. Кёнсу оседлал мотоцикл, тронул кнопку запуска, и двигатель благодарно заурчал в ответ. Мощный, но тихий. Бэку бы понравился. Мотнув головой, выкидывая из нее все мысли, Кёнсу натянул капюшон на голову, поправил перчатки и тронул мотоцикл с места. Развернулся и поехал обратно по оставленным на снегу следам. …Из города он выбрался быстро и без проблем. Мертвяки были слишком медленными, а банды колесили где-то в другом районе. А потом мегаполис остался за спиной, и Кёнсу прибавил газу, про себя отмечая, что с той стороны, откуда он прибыл, снег весь был изрыт следами, а с этой… Перед Кёнсу лежала белоснежная нетронутая равнина, залитая лунным светом. В другое время Кёнсу бы обязательно остановился, чтобы полюбоваться этой красотой, так подходящей сегодняшней ночи, но в висках пульсировало только «быстрее», заставляя выдавливать из мотоцикла его возможный максимум. Быстрее-быстрее-быстрее… Выгнать бы еще мысли из головы, но те уходить не хотели. Сегодня канун Рождества, и заставить его забыть об этом не могла даже дорога. И вместо составления плана, Кёнсу думал совсем о другом. О первом после всего случившегося Рождестве, когда их было еще двенадцать, и они еще надеялись, что все можно вернуть. О том, как смеялся Крис над Бэком, который перед самым первым побегом вместо того, чтобы собрать теплые вещи, сгреб в рюкзак старую коробку с рождественскими носками, на которых когда-то Сехун собственноручно вышил имя каждого из них в знак любви к своим хенам. Как Бэк смеялся тоже, но Кёнсу видел дрожащие совсем не от смеха губы и брошенный на него отчаянный, почти умоляющий взгляд. И Кёнсу, вместо того, чтобы заставить его выкинуть «ненужный хлам», забрал его себе, уложив на самое дно рюкзака. Наверное… тогда Бэк что-то предчувствовал. И несчастную коробку — последний символ разрушенного мира — берег пуще собственной жизни еще до того, как стало понятно, зачем. А еще Кёнсу помнил, как горела старая шерсть уже ненужных носков с тремя именами. В огонь, размазывая слезы по лицу, их бросил Бэк, когда от группы в двенадцать человек осталось девять. Наверное, если бы тогда Крис, Лу и Тао погибли, а не ушли, им всем было бы проще. Какое-то время после этого Кёнсу боялся, что они не оправятся от такого удара, но в начале декабря Бэкхён в столе директора разграбленного магазина нашел заначку из целой коробки шоколадок, и в первый раз с того дня улыбнулся по-настоящему счастливо. И когда пришло время, у них снова было Рождество, пусть в него никто не верил. И носки снова повесили на веревочку, елку собрали из зеленых коробок из-под бумаги для принтера, и даже откопали где-то хвойный ароматизатор. Бэкхён нещадно чихал от этой химии, но наотрез отказался открывать окна, чтобы проветрить. Кёнсу запомнил его тогда именно таким: с распухшим носом, красными от слез глазами, сияющим и почти счастливым. Не очень красивым, но таким милым и домашним. Своим до самых кончиков снова начавших отрастать волос. При воспоминании о таком вот Бэкхёне Кёнсу только стиснул зубы. Бэкхёна нет с ним вот уже больше четырех месяцев. Ни живого, ни мертвого. Первые два из них Кёнсу думал, что сойдет с ума. И на любые попытки завести разговор о том, что его, возможно, в принципе уже нет, только рычал, пугая даже самого себя. Он чувствовал. Шестым, десятым, черт-пойми-каким чувством знал — Бэкхён жив. Не могла такая заноза в заднице просто так исчезнуть с земли, не устроив перед этим парочку глобальных катастроф. Тихая смерть — не по-Бэкхёновски. Все должно гореть и взрываться — вот в такую его смерть Кёнсу бы поверил. Но катастрофа масштаба Бэкхёна уже случилась, и они выжили. Кёнсу жил этой верой, дышал ею, смотрел на мир через нее. Засыпал с ней и просыпался. И с каждой прожитой секундой она только крепла. Бэкхён жив, его просто нужно найти. О том, что его могли забрать в Цитадель, при Кёнсу старались не говорить, но он дураком не был и понимал сам: только Цитадели он нужен живым. В других случаях они бы давно нашли его тело. Но в тот день они изрыли всю землю в радиусе до нескольких километров, однако не нашли никаких следов. Ни его, ни тех, кто его забрал. Какое-то время Кёнсу еще надеялся на что-то, но чем дальше — тем больше крепла уверенность в том, что Бэкхён действительно в Цитадели. Живой. Иначе тогда Кёнсу просто незачем жить. Даже если это будет уже не тот Бэкхён, которого он знал, он все равно его вытащит. И будет долго-долго извиняться за то, что заставил себя ждать. Но так было нужно, пусть все в Кёнсу восставало против промедления. «Перед тобой откроют все двери, но ты хочешь вытащить его оттуда или оказаться на соседнем столе? Или убить его ненароком всплеском? Ты не готов к войне с Цитаделью. Мы все не готовы». Кёнсу скрипел зубами, но правоту старших признавал. Он не хотел умирать вместе с Бэкхёном, он хотел с ним жить. А это значило ждать, тренироваться и молиться, чтобы тот продержался еще немного. А три дня назад, во время очередного рейда, им попался почти выживший из ума старик в лохмотьях, которые когда-то были больничной пижамой с эмблемой Цитадели. Он шел босиком по снегу, размахивал руками, разговаривая с голосами в своей голове, а когда его окружили, вдруг вскинул взгляд, глядя прямо на Кёнсу. И тот содрогнулся от безумного смеха, полного какой-то запредельной ненависти и такого же запредельного торжества. «Твой ангел гаснет, монстр. Его крылья уже потемнели, скоро они совсем станут черными. Свет станет тьмой, и вы все будете гореть в его аду!» Он говорил что-то еще, взвизгивал, крутился, глядя на них, а потом вдруг успокоился, уронил голову на грудь и побрел дальше, загребая босыми ногами только выпавший снег. И Кёнсу собрался в дорогу почти сразу... …Мимо полуразрушенного двухэтажного дома Кёнсу бы проехал, не задумываясь, если бы не знал, что скрывается за дырами в стенах и обвалившейся крышей. Двенадцать подземных этажей-лабиринтов, бетон, стекло и самые бездушные люди на планете. Цитадель. Научный центр по изучению всего того, что не считалось нормальным, и созданию того, что считаться нормальным не могло. Бэкхёна, парней, самого Кёнсу. Носителей особенного гена. Подопытных кроликов, которых выпустили на волю, пока они еще были крольчатами, и поселив в одном крольчатнике для удобства наблюдения. А они жили. Жили обычной жизнью обычных людей, не вспоминая ни о прозрачных стеклянных кубах-клетках, ни о слепящем свете ламп и людях в защитных костюмах. Учились, играли, мечтали, взрослели, жили со своими мыслями, проблемами и чувствами. Они были нормальными. Никто из них не превращался, не выл на луну и не умел двигать предметы или читать мысли. А потом Тао вернулся домой и, глотая слезы, рассказал, как испугался собак и все вокруг него вдруг остановилось. И Лу с Крисом, их старшие, решили, что пора бежать. Они все знали, что так или иначе, но это время придет, хоть и не думали об этом. Просто позволяли помнить старшим. Помнить, знать, думать, составлять планы. Крис, Лу, а потом и Минсок — это они защищали и заботились, учили и внушали. Это они разрабатывали планы побега от Цитадели, но не учли длину поводков, на которых их держали: камеры были везде, а не только дома. Им позволили думать, что у них получилось. Позволили сбежать из своего «крольчатника», а потом переловили по-одному. Кёнсу помнил лабиринт, бесконечный, серый, с пустотой над головой и шершавыми стенами. Помнил, как кричал, пытаясь дозваться до остальных, как шептал имя Бэкхёна, больше всего боясь именно за него. Это сейчас он знает, что, поместив их в такие условия, в них пытались пробудить их силу. И что с Лу у них это получилось. А тогда Кёнсу просто брел вдоль стен, пока те вдруг не начали рушиться, а из клубов поднявшейся пыли не начали появляться один за другим его парни. И это потом он узнал, что сила Лу не только пробудилась, но оказалась слишком большой и почти неконтролируемой. Что тот разрушил не только сам лабиринт до основания, но и задел часть лабораторий Цитадели, выпустив вирус, антидота к которому создать не успели… Это помогло им сбежать, но кто-то сказал бы, что это они виноваты в гибели мира, который вдруг разом сошел с ума. Мгновенно распространившийся — вирус не вызывал болезни и не воскрешал мертвых. Но он будил в людях ярость, заставляя их убивать друг друга. Остановить хаос оказалось просто некому, иммунных было слишком мало… И в ход пошло оружие, а кое-где и «красные кнопки». Но проклятая Цитадель уцелела. И не только уцелела, но и получила абсолютную власть над миром, восстанавливать который в прежнем виде не собиралась. Получив неограниченные возможности для экспериментов, Цитадель выпускала все новые и новые вирусы, один из которых стал причиной появления мертвяков. Дальше были гибриды и чудовища, которых нужно было испытать… На Цитадель работали большинство группировок, собирая ресурсы; охотники выполняли задания по поиску и уничтожению. А они… А их назвали монстрами и собственностью Цитадели, пообещав награду тому, кто приведет любого из них. Но Бэкхёна нашли не охотники. О, у Кёнсу было много времени, чтобы понять. Охотники были профессионалами, но даже у них не было крыльев, чтобы не оставлять следов на земле. Зато у Цитадели было все. И это означало, что либо прицельно выслеживали именно Бэкхёна и ловушку устроили на него, либо кому-то просто повезло встретить его одного. В любом случае, сейчас все это было уже неважно. Кёнсу остановил мотоцикл, стянул капюшон, разглядывая руины и заснеженное поле вокруг. Нетронутое, идеальное. Когда-то именно здесь был лабиринт, разрушенный Лу. И именно здесь был вход в рабочую, самую закрытую часть Цитадели. Как там сказал Чунмён? Перед ним откроют все двери? Кёнсу усмехнулся и слез с мотоцикла. Вытащил из кармана жетон, снятый с клона Бэкхёна, и, сжав его в руке, вошел в руины. С обвалившейся крышей, зияющими огромными дырами в стенах, треснутым мрамором напольной плитки — даже спустя столько лет здесь на всем лежала печать силы Лу Ханя. Кёнсу едва заметно скривился и, уверенный, что за ним следят, вскинул руку с жетоном. — Тук-тук-тук, твари. Я пришел за своим мальчиком. Какое-то время ничего не происходило, и Кёнсу даже засомневался, но когда он уже собрался попробовать еще, под ногами завибрировало и в спину дохнуло теплом. Он резко развернулся, глядя на то, как отъезжает в сторону плита пола, а в открывающийся темный провал сыплется наметенный снег. Когда движение остановилось, Кёнсу подошел поближе, наклонился, глядя внутрь. Освещение было тусклым, но даже в нем можно было разглядеть широкий пандус, уходящий куда-то вглубь и темноту. Кёнсу выпрямился, спрятал жетон обратно в карман и вернулся к мотоциклу. Чтобы спустя всего пару минут с ревом въехать внутрь руин и рвануть вниз по пандусу с уверенностью, что его никто не остановит. Мышке нужно дать заглотнуть наживку, да поглубже. И пока он до своей не доберется, кошка не появится, и капкан не захлопнется. …Внутри было скучно. Даже в фильмах, которые он смотрел с парнями, было все гораздо интересней. Мрачные коридоры, железные двери, и обязательно либо мигающая подсветка, либо ровный слепящий свет. И то, и другое было призвано дезориентировать и натянуть нервы, но в Цитадели все выглядело совсем не так. Даже коридор, в который Кёнсу вошел после того, как съехал на мотоцикле по пандусу, был обычным. Светло-сиреневый цвет стен, множество деревянных дверей с цифрами, за одной из них даже играла музыка. Если бы Кёнсу не знал точно, что радиостанций больше нет, то решил бы, что вернулся в прошлое, когда все было еще нормальным. Но на самом деле тут ничего не было нормальным. Все это казалось лишь постановкой. Декорацией в театре, призванной расслабить. Ну какие чудовища и монстры могут быть за дверью со смешной рожицей оленя? Двери, которая были лишь частью стены, не висела в петлях и уже точно не открывалась. Заметив это, Кёнсу остановился, прикрыв глаза. Он почти поддался видимой безопасности этого места. Нельзя… «Кёнсу…» Кёнсу вздрогнул. Сердце гулко ударило о ребра, и ладони вдруг повлажнели. Бэкхён. Его голос. Шепот, выдох. Бэк. Кёнсу вскинул голову, подставляя лицо ласковому свету. Знакомое ощущение чутких пальцев на коже затопило с головой, и Кёнсу едва успел подавить тоскливый стон. Бэк… Бэкхён… Где ты, хён? Он никогда не умел передавать мысли, только эмоции, которых, несмотря на его видимое равнодушие, было так много… И сейчас это приводило его в отчаяние. Если бы он только мог… «Кёнсу…» Кёнсу сделал судорожный вдох и стиснул зубы. Голос Бэка был так слаб. Кёнсу мотнул головой и, больше не останавливаясь, дошел до другого конца коридора и толкнул дверь. Та открылась бесшумно, но стоило только переступить порог, как она захлопнулась за спиной. Кёнсу оглянулся и только глаза закатил. Ну кто бы сомневался, что с этой стороны ручки не будет. Как будто ее отсутствие его остановит. Здесь было уже совсем по-другому. Нет, никакого мерцания или яркого света, но того, что был, не хватало. Тьма начиналась уже на уровне бедер, а пол был вообще почти не виден. И еще это был совсем не коридор, а лишь небольшой переход с еще одной дверью на противоположной стороне. Вспомнив однажды просмотренный фильм, Кёнсу невольно вздрогнул и напрягся. Он точно не останется целым после лазерной сетки, но ему вряд ли открыли дверь только для того, чтобы пустить на гуляш. Значит, пока беспокоиться об этом не стоит. Подавив желание показать в камеру средний палец, Кёнсу быстро дошел до нужной двери, и та с тихим шелестом отъехала в сторону, словно приглашая. Выразительно вскинув бровь, Кёнсу шагнул через порог, готовый к чему угодно. Но помещение оказалось лишь кабиной лифта, который, стоило ему только оказаться внутри, сорвался вниз. От скорости заложило уши, и Кёнсу прижался спиной к металлической поверхности, ища взглядом терминал управления или хотя бы табло с отчетом этажей, но кабина казалась цельнометаллической без единой царапины и, похоже, управлялась исключительно извне. Кёнсу сузил глаза, укладывая очередной фрагмент в общую картину. Так себе картинка выходила, но он иного и не ждал. Цитадель хотела собрать их, как камушки в ожерелье, и уж точно должна была приготовить соответствующую шкатулку, чтобы они не укатились. Кёнсу спрятал усмешку за ресницами и развернулся навстречу открывшейся двери, когда лифт наконец остановился. Несколько секунд вглядывался в глубину уходящего коридора и вышагнул из кабины. Сердце стукнулось о ребра, но он и без того знал, что пришел. Белые стены, белый потолок, белый пол. Двенадцать белых дверей. И свет, который испускал, кажется, каждый сантиметр этого пространства. И это было так не похоже на то, что он представлял себе, что невольно, на секунду, стало страшно. Что, если и другое будет совсем не таким, как он планировал? Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Кёнсу вздрогнул и сошел с места. Щелчок. Щелчок. У шестой двери ноги начали подрагивать. Щелчок. Тишина. Кёнсу толкнул дверь. Та открылась неторопливо, словно нехотя. Кёнсу шагнул внутрь и замер. Щелчок. Свет. Щелчок. Тьма. Свет. Тьма. Шнурок выключателя светильника — такой толстый по сравнению с пальцами Бэкхёна, держащего его. Щелчок. Свет. Щелчок. Тьма. Разве в палате Цитадели должен быть диван и обычные обои обычной городской квартиры? Щелчок. И Бэк разве не должен быть в больничной пижаме, как тот старик? Щелчок. Но он в джинсах, пиджаке и джемпере. Щелчок. И разве он не должен хотя бы повернуться, чтобы посмотреть, кто пришел? Щелчок. Кёнсу на деревянных ногах подошел к дивану и опустился коленями на пол, с жадностью вглядываясь в лицо лежащего Бэкхёна. Разве он должен быть таким красивым? Или это Кёнсу забыл?.. — Бэк… Почему он не смотрит? Не слышит? Не понимает? Щелчок. Тьма. Щелчок. Свет. Кёнсу вскинул руку и сжал пальцы Бэкхёна, останавливая этот цикл. — Бэкхён… — пальцы в ладони обжигали. Кёнсу так долго не держал их в своих руках… Прижав костяшки к губам, он выдохнул, закрывая глаза. — Прости. Прости, что я так долго, — собственный голос был хриплым, чужим. Слабым. — Я перестал верить в тебя, — пальцы Бэкхёна дрогнули, словно пытаясь выбраться из ловушки ладони Кёнсу. — Тебя никогда не было, До Кёнсу. Я тебя выдумал. — Нет! — Все страхи, все, о чем он боялся думать, все его самые страшные сны вдруг стали реальностью. Кёнсу подался вперед, обнимая Бэкхёна с силой, прижал к себе, стаскивая на свои колени. — Нет, Бэкхённи, нет. Я здесь, я с тобой, прости, что оставил тебе одного так надолго. Бэк! Бэкхён в его руках вздрогнул раз, другой. А потом дрожь охватила все его тело, и Кёнсу чуть не взвыл, чувствуя его жар даже через слои одежды. Жар и то, каким маленьким стал Бэк. Щуплым, почти хрупким. Словно… словно из него высосали все силы, всю кровь. Жизнь. — Бэк… — Кёнсу накрыл ладонью его макушку, вжал лицом в свое плечо, зарываясь лицом в волосы, пропахшие болью и тоской. — Больше никто не посмеет тронуть тебя, не позволю прикоснуться к тебе и пальцем. — Ты мне снился, — Бэк стиснул его куртку, задыхаясь в сухой истерике. — И каждый раз ты умирал. Я убивал тебя. Я не могу здесь больше… Больно… я больше не могу ее выносить… свет жжется… А они сделали мою копию… сказали, что он лучше меня, сильнее… что я тебе больше не буду нужен, ведь у тебя будет он… Кёнсу… Он говорил и говорил, захлебываясь словами, воздухом, его трясло все сильнее, а внутри Кёнсу разворачивалась огненная пружина ярости, почти бешенства. Просачивалась через поры, стекала к ногам, вилась черным дымком. — Кёнсу… забери меня домой… пожалуйста… Я не знаю, день сейчас или ночь… где я… кто… Только ты… забери… пожалуйста… Кёнсу зажмурился, и земля под ногами дрогнула. Где-то взвыли сирены и, словно в ответ, по стенам комнаты зазмеились трещины. Кёнсу с Бэком на руках поднялся и развернулся в сторону двери. Повел бровью и, повинуясь его немому приказу и прорвав бетон пола, взметнулись вверх каменные лепестки, заключив их в кокон. Вовремя: дверь распахнулась от сильного удара, но ворвавшихся Кёнсу уже не увидел, только услышал визг рикошетящих пуль и грохот автоматных очередей. Внутри дрожало, рвалось, кипело, но Кёнсу лишь стиснул зубы. Еще пару секунд. Он бережно устроил все еще дрожащего и уже поскуливающего Бэкхёна на полу, и выпрямился. Тряхнул руками, опустив ресницы. Несколько секунд словно прислушивался к себе, а потом вскинул голову и закричал. Яростно, оглушительно, снимая все барьеры и выпуская на волю беснующуюся силу. Ярость, страх, боль, ненависть — он вложил в этот всплеск все, что чувствовал и держал в себе. Под ногами снова дрогнуло. Раз, другой. Дрожь прокатилась по комнате и пошла дальше, расходясь кругами. А потом вокруг них начался ад… Вокруг трещало, ломалось, земля словно расходилась по швам, и в возникающие трещины проваливалось все то, что когда-то было Цитаделью. Кёнсу видел все это, пусть и не глазами, а чем-то еще. Он слышал крики, выстрелы, рычание, и как сквозь его каменный щит кто-то пытался прорваться. Но Кёнсу склонил голову к плечу и только покачнулся, сохраняя равновесие, когда под ними вырос каменный пик, поднимая вверх, на поверхность. …О том, что все закончилось, Кёнсу понял, когда вокруг стало тихо. Так тихо, что ему показалось, что он слышит стук своего сердца. Своего и Бэка. Сквозь щели между каменных глыб дохнуло холодом и вокруг ног залетали снежинки. Кёнсу опустился на колени, беря руки почти потерявшего сознание Бэка в свои и заглядывая в лицо. Изможденное, бледное, невозможно красивое. Коротко поцеловал костяшки и стянул с себя куртку. Накрыл ею Бэка, укутал и потянул на колени. Нет, опускать каменный щит еще рано: тот хоть как-то защищал их от ветра. — Кёнсу? — от тихого выдоха запекло под веками, и Кёнсу криво усмехнулся. — Да. Все хорошо, теперь все хорошо. Больше никто никогда нас не тронет. — Тогда почему ты плачешь? Кёнсу опустил взгляд и утонул в глазах Бэкхёна. Настоящих, живых, горящих. Больше не пустых. — Плачу? Бэкхён слабо улыбнулся, выпутал руку из куртки и коснулся кончиком пальца его щеки. Кёнсу вздрогнул, зажмурился. И уткнулся лбом в лоб Бэка, дыша часто, тяжело. Напитываясь ощущением его присутствия рядом. Здесь. Его Бэкхён здесь, снова в его руках. — Это ничего… Просто я так долго шел к тебе… Хлопок и тонкий взвизг воздуха снаружи заставил его вскинуться, но уже секунду спустя Кёнсу расслабился, улыбаясь сквозь слезы и слушая гомон семи голосов, заполнивших, кажется, все пространство вокруг. — Ого… — Кёнсу, а ты сильно разозлился… — Мог бы и нас подождать, мы, может, хотели… — Можешь и сейчас размяться. — Эй, ты там? — Бэкхён с тобой? — Эй, парни, хоть голос подайте… Кёнсу открыл рот, но только беспомощно улыбнулся, когда понял, что голос его не слушается. Бэкхён поймал его улыбку, сплел пальцы. И ответил сам: — Мы здесь! — получилось тихо и натужно, но с той стороны кокона его услышали, радостно заговорили. — Жив! — Эй, а Кёнсу почему молчит? — Вас вытащить оттуда? Кёнсу сделал глубокий вдох и наконец смог ответить сам. — Все в порядке. Отойдите на всякий случай. И у вас есть что-нибудь теплое с собой? Бэку нужна одежда. — Выбирайтесь, все есть, — до них донесся голос Чунмёна, командующий остальным отойти. Кёнсу прижал Бэкхёна к себе покрепче, но тот вдруг запротестовал. — Отпусти, хочу сам. — Не сейчас, ладно? — Кёнсу покачал головой. Страх того, что Бэкхён исчезнет, как только он разожмет руки, сжал сердце. — Как только выберемся. Передам на руки Исину, чтобы осмотрел тебя, и если он скажет, что все в порядке… Бэк протестовать не стал. То ли понял, то ли просто был на самом деле слаб. — Вы чего там застряли? Отвечать Чунмёну Кёнсу не стал. Только повел плечами и мотнул головой. И каменные глыбы, защищавшие их, рассыпались на мелкий щебень, открывая вид на то, что осталось от некогда идеальной заснеженной долины. — Ого… — потрясенно выдохнул Бэкхён, глядя широко раскрытыми глазами на трещины, из которых торчали обломки, словно перепаханную землю, провалы, словно пасти, ощерившиеся клыками — покореженными металлическими фермами. Кое-где снег смешался с землей и камнями, и под светом равнодушной луны весь пейзаж казался инопланетным. И семеро парней в зимней экипировке, гурьбой стоящие поодаль, смотрелись не к месту. Только Кёнсу было плевать. Как и всем остальным. Потому как стоило только вышагнуть за каменную границу, как парни сорвались с места, окружили, заговорили все разом. Правда, вытащить Бэкхёна из рук Кёнсу удалось только Исину. Чанёль тут же накинул на Кёнсу куртку из принесенных запасов, а Чунмён еле успел поймать Сехуна с Каем, готовых улизнуть под шумок, чтобы исследовать обломки Цитадели. У Кёнсу же… дрожали руки. Руки, ноги — он цеплялся в куртку, пытаясь натянуть на себя, но пальцы не слушались, да и взгляд не отрывался от Бэкхёна. Было страшно. Было… плохо. И вообще непонятная хрень творилась внутри. — Успокойся, — поддержка пришла в виде Минсока, который шагнул и обнял вдруг. Сильно, так, что захрустели кости. Кёнсу дернулся и затих, уткнувшись лбом в плечо старшего. Коротко всхлипнул и тут же заткнулся, прикусив губу. Он не будет рыдать, как девчонка. Все закончилось. Ведь закончилось же? — Конечно, закончилось, ты тут здорово размялся, — хмыкнул Минсок, и Кёнсу только вздохнул. Минсок не умел читать мысли, значит, последнее свое он произнес вслух. — Если бы мы знали, что ты так можешь, давно отпустили бы тебя и не мучили тренировками. — Я сам не знал. Но они создали клона Бэка, — глухо произнес Кёнсу, вспоминая, что же именно его так сильно взбесило. — И пытались заставить Бэкхёна поверить в то, что я променяю его на… это. Минсок промолчал. Лишь на секунду сжал еще крепче и отпустил. Встряхнул, заглянул в глаза. — Все закончилось. Ты успел. — Еще бы он не успел, ведь сегодня Рождество, — Чондэ неслышно подошел к ним, сжал плечо Кёнсу, и тот вдруг смутился. — Я вовсе не из-за этого… — Рождество? — отпущенный Исином Бэкхён, закутанный в куртку Кёнсу, прячущий пальцы в натянутых рукавах, смотрел на них широко распахнутыми глазами и был похож на мальчишку, который хочет, но боится поверить в чудо. Бледного, измученного, но все равно верящего в сказку и счастливый конец. — Сегодня Рождество? — Да, Бэкхённи, именно сегодня, — Чанёль мягко сиял глазами. — И в этот раз у нас Кёнсу за Санта Клауса. Сделал подарок всем, никого не забыл. Кёнсу смущенно потер нос, краем сознания отмечая, какие холодные у него пальцы. Покосился на Бэкхёна, прижавшегося к его боку. А у того подрагивали губы, словно он не знал, чего именно хочет: плакать или смеяться. — Из Кёнсу отличный Санта Клаус, — в конце концов он улыбнулся, даже если глаза блестели подозрительно влажно. — Жаль только, что такой подарок в носок не положишь. Да и носков нет. — Как это нет? — подкравшийся со спины Чонин сгреб Бэкхёна в охапку, потискал и отпустил, показав язык засопевшему Сехуну. — Кёнсу, ты что, их потерял? — Чанёль стиснул плечо Кёнсу, привлекая к себе внимание. — Откуда вы… — опешивший от того, что его тайну раскрыли, Кёнсу смутился. — Да ладно, ты с ними не расстаешься, — Чондэ негромко рассмеялся. — И заметь, мы даже ничего не спрашивали. Так что даже не вздумай на нас дуться. — Это правда? — Бэкхён встал перед Кёнсу, ловя его руки своими и заглядывая в глаза. — Кёнсуя… — Я не мог допустить, чтобы с ними что-нибудь случилось, — едва слышно выдохнул Кёнсу, пойманный на месте этим взглядом. — Ты бы расстроился… — Ох, твою ж… — незло и как-то совсем беззащитно произнес Бэкхён и, обняв его рывком, зарылся лицом в плечо. — Кёнсу, ты… И Кёнсу сдался. Обнял, но уже по-настоящему. Прижал к себе, потерся подбородком о висок, прикрыв глаза. Плевать, что они не одни, и он вроде как суровый и неразговорчивый. Что вокруг не четыре стены и крыша, а открытое поле, перепаханное его силой. Что еще час назад он… И что где-то в стороне тихо ворчит себе под нос Сехун ехидное «да поцелуйтесь уже». — Пусть это снова будет первое Рождество, — Исин мягко коснулся плеча Кёнсу, и тот только сейчас понял, что у него, оказывается, болела спина. — Самое настоящее, — Бэкхён немного отстранился, обернулся, оглядывая собравшихся парней. — Прости, но твои шоколадки мы съели, — Сехун смешно сморщил нос. — Но нашли целый мешок сахара, так что можно сделать леденцы, — добавил Кай, вставая с ним рядом и обнимая за талию. — Пора домой, — подытожил Чунмён, и Кёнсу тут же снова прижал Бэкхёна к себе. Вокруг них собрались остальные, заставив Бэка пискнуть от силы коллективных объятий. — Что происхо… — начал Бэкхён, но Кай уже шагнул к ним, накрыл одной ладонью плечо Чунмёна, другой — Кёнсу, и уши заложило, а сердце провалилось куда-то в желудок. Бэкхён в его руках вздрогнул, но земля уже ударила в пятки, и их тесный кружок распался. — Дьявол, Чонини… тебе бы еще поработать над торможением. Меня сейчас вырвет, — Чондэ согнулся пополам, упершись ладонями в колени и тяжело дыша. — Не обижай его, расстояние не маленькое, — тут же вступился за него Чунмён, хотя и сам дышал неровно. — Что это было? — Бэкхён потряс головой, глядя на всех расширившимися глазами. А потом оглянулся и открыл рот в удивлении. — Что… — Тебя долго не было, и многое изменилось, — Чондэ отдышался и снова выпрямился. — У Чонина открылся дар, он умеет телепортироваться. А Чанёль управляет огнем, — Минсок пожал плечами. — Я вызываю молнию, а Кёнсу у нас повелитель земли, — Чондэ счастливо улыбнулся. — Вот не повезло Цитадели, призвали сами свою смерть. — Они были не в курсе, — Чунмён потрепал его по прядкам. — Бэк, не злись на нас, что мы так долго. Способности начали проявляться спонтанно, и нам нужно было научиться контролю, чтобы не причинить вреда еще больше. И себе, и другим. Но это затянулось. — Я не злюсь, — Бэкхён улыбнулся, глядя на них уже другим взглядом. — Вы пришли — это главное. — Надеюсь, не опоздали, — Кёнсу обнял его со спины, прижал к себе, устраивая подбородок на его плече. — Я не опоздал. Ты испугал меня. Бэкхён прикрыл глаза, откидываясь на него и накрывая ладонями его ладони на своем животе. Кёнсу тут же стало жарко, но пока он еще мог списать это на теплое помещение и зимнюю одежду, снять которую никто из них не успел. — Я тогда и правда почти поверил. Они мне показали. Клона. А потом подвели меня к зеркалу. Он был таким красивым… — Он не был тобой, — наверное, излишне резко ответил Кёнсу, внутри которого еще до конца не улеглись ни страх, ни злость. — Пойдем, приготовим что-нибудь… — Надо переодеться, а то жарко… — У нас есть повод отметить… — Минсоки, а тебе бы только отметить… — Ну есть же повод… Захлопнулась дверь, голоса стихли, и Бэкхён в руках Кёнсу обмяк. Прижался щекой к его плечу, вцепившись в рукав. И до Кёнсу внезапно дошло, что на самом деле ничего не в порядке. Что Бэкхён был в Цитадели несколько месяцев, и что там с ним делали — знает только он, а Кёнсу даже страшно представлять. И что это не исчезнет в одночасье, только потому что они его вытащили оттуда. Кёнсу сглотнул, облизнул пересохшие губы, вплетая пальцы в его волосы и прижимаясь губами к его макушке. — Исин прав, Хённи… Это будет первое Рождество. Настоящее. Еще есть время, развесим носки, наделаем леденцов. А потом забудем обо всем, что было. Начнем заново. — Кёнсу… — Обещаю, что больше никогда не оставлю тебя одного, — Кёнсу развернул его к себе лицом, заглядывая в глаза. — Никогда, слышишь. — Кёнсу, — беззвучно выдохнул Бэкхён, погладил его щеку, скользнул кончиком пальца по губам, улыбаясь болезненно, но светло. — Знаешь, о чем я все это время думал? Что не дало сойти мне с ума? — Нет. Но ты же мне скажешь? — Кёнсу перехватил его руку, прижался губами к ладони. — Что снова хочу попробовать то, что ты приготовишь. Что пройдет время, и мы найдем какой-нибудь нетронутый район с маленькими домиками, можно даже без бассейна. Но обязательно с кухней. С продуктами будет напряг, но я знаю, что ты сможешь даже лапшу сделать идеально. Хотя к Рождеству мы бы точно что-нибудь нашли интересней лапши. А пока ты готовишь, я бы… Бэкхён замолчал, и Кёнсу с тревогой заглянул в его глаза. — Бэк? Все хорошо? — Да, — Бэкхён прикусил губу, и вдруг улыбнулся. Так, как улыбался когда-то. Улыбался только ему, Кёнсу. — Просто я так и не придумал о том, что подарить тебе. Думал, что выберусь и успею что-нибудь найти. Но, оказывается, уже Рождество, и… я глупый, да? — Нет, — Кёнсу привлек его к себе, крепко обнимая. Это и правда было глупо, Кёнсу никогда не умел в романтику, да и Бэкхён становился жутко неловким в словах, но… — Я ведь тоже так и не придумал, что подарить тебе. Притащил с собой носки и… — Он тоже был таким неловким. — Я подарю тебе твою мечту. — Домик с кухней? — И без бассейна. — Можно и с ним. — Он в носок уже не влезет. — Тогда к черту бассейн. — Бэкхённи… — М? — Я люблю тебя, — Кёнсу отстранил его от себя немного, заглядывая в глаза. Горящие, искрящиеся, полные и слез, и счастья. — Прости, что говорю тебе об этом только сейчас. — Я знаю, — Бэкхён улыбнулся, потянулся, оставляя на губах Кёнсу почти детский поцелуй. — «Я знаю» и все? — Кёнсу почти обиделся. По крайней мере, сделал вид очень похожий. Но Бэк уже вывернулся, отскочил, смеясь. Такой родной, привычный, обычный Бён Бэкхён. — И все. А остальное — когда подаришь дом. В носке, — гордо вздернув нос, Бэкхён покосился на Кёнсу, и тот, не удержавшись, рассмеялся тоже. — Даже если мне придется сшить его из парашюта, — скинув наконец куртку, Кёнсу подошел к Бэкхёну и сгреб его в охапку. Чмокнул в нос, а потом вжался поцелуем в губы. Первым в их новой жизни. А о том, где раздобыть парашют, он подумает завтра.
